Добрынина Елена – Блюз серых лисиц (страница 1)
Добрынина Елена
Блюз серых лисиц
Некоторые факты о серых лисицах
Sun is down on east side
While we all turn a blind eye
You know I’ve got your back
But would you ever do that for me?
Солнце садится на востоке,
Пока мы старательно не замечаем очевидного.
Ты знаешь, что я всегда прикрою твою спину.
Но сделаешь ли ты то же самое для меня?
«Вreak my baby» – Kaleo
– Проживают преимущественно на территории Северной Америки.
– Отличаются от своих рыжих собратьев более скромными размерами.
– Обладают изворотливым умом и удивительной приспособляемостью.
– Умеют лазать по деревьям.
– Предпочитают селиться на окраинах городов, поближе к людям.
– Ведут ночной образ жизни.
– Исключительно преданы своему партнеру.
А еще…
– Лисицами не являются.
Паршивей некуда
Все в этом мире относительно.
То, что совсем недавно выглядело безвыходной ситуацией в некоторых обстоятельствах может показаться вполне сносным положением дел. Хотя, знаете, ну его к дьяволу такие обстоятельства.
Удивительно, насколько способствует отвлеченным философским размышлениям ожидание, что тебя вот-вот пристрелят в темном переулке ребята Фредди Россо-младшего. Все как на подбор полные придурки, вот что досаднее всего.
– Грейстон! Выходи, слизняк! От нас не скроешься!
Это я и сам понимал. Прятаться, действительно, негде: их четверо, включая самого Россо, все вооружены – двое приближаются с одного конца переулка, и еще двое – с противоположного. Боковых улиц нет, дома высокие – по крышам не удерешь. Несколько крошечных замызганных внутренних двориков, больше похожих на ниши, в одном из которых я и жался к стене – обшарить их не составит труда. Мое обнаружение – вопрос времени, причем ближайшего.
«Арчи, ты идиот, – поздравил я себя, – не мог выбрать для смерти местечко поприятней».
Драться я, признаться, не большой мастак. Приходилось, конечно, но то было давно. Сейчас же драка обещала быть ожесточенной и до обидного короткой.
***
То, что день окажется паршивым, я понял, едва проснувшись. Еще одеться толком не успел, а уже поймал странное тоскливое ощущение приближающихся неприятностей. Хотя поначалу ничто не предвещало беды: пятница, ни важных занятий, ни тем более экзаменов. Обычная университетская толкотня: лекции, несколько практикумов и протирание штанов в библиотеке. А вечером – лучшая часть дня! – очередной концерт в забегаловке старика Хэма. И, значит, нам с парнями из небольшого импровизированного джаз-бэнда предстоит выложиться по-полной.
Даже погода обещала быть солнечной, а небо – ясным. Но несмотря на все вышеперечисленное, поганое чувство и не думало исчезать.
Избавиться от него удалось лишь к полудню, списав все на «тонкую душевную организацию» по выражению нашего трубача Сола. И, разумеется, стоило расслабиться, как тут же грянула гроза, выбрав на сей раз обличие благообразной дамы средних лет:
– Мистер Грейстон, вас вызывает к себе профессор Стаут.
Профессор возглавлял факультет права, на котором я имел несчастье учиться уже пятый год, вместо четырех положенных. Именно «несчастье»: вряд ли когда-нибудь из меня выйдет толковый юрист, но из всех факультетов данного университета я счел приемлемым именно его.
Предчувствие плохих новостей захлестнуло меня с новой силой. И на этот раз оно имело под собой все основания.
– Грейстон, проходите! – с преувеличенной радостью начал профессор Стаут, едва я открыл рот, чтобы поздороваться. – Спешу поздравить вас с успешным окончанием университета!
И он протянул мне самый настоящий диплом, черт бы его пробрал.
– Но вы не можете! – решил я воззвать к его порядочности и разуму. – Мы же с вами договаривались, что вы позволите мне доучиться до конца года.
– Да, но это было до того, как в дело вмешался мистер Коннолли. Обстоятельства изменились. Не переживайте, Грейстон, те дисциплины, которые вы не сдали, проставлены вам автоматически по средним балам прошлых лет.
Мне оставалось стиснуть зубы покрепче: опекун признавал лишь один способ договориться – деньги.
Я же, благодаря ему, был не слишком договороспособен. Но если вы подумали, что он обчистил своего воспитанника как липку, вы сильно заблуждаетесь.
Про себя я всегда называл мистера Коннолли «дядюшкой», а чаще всего – «вредным старым хрычом». Слово же «опекун» использовал только для посторонних, чтобы избежать ненужных вопросов. А они возникали достаточно часто: «Где твои родители?», «Мы думали, ты сирота, разве нет?», «А это не твой дедушка?»… и прочая и прочая.
Оглядываясь назад, я понимаю, что те условия, в которых я рос, как минимум странны для нормальных людей. Я плохо помню своих родителей, мы расстались, когда мне было лет шесть. Пусть будет «расстались», хорошо? Я не люблю слово «бросили», тем более, что оно предполагает какие-то страдания с моей стороны, а их почти и не было. Скорее всего и до разлуки мы были не слишком близки. От отца мне запомнились только темные костюмы и запах табака, а от мамы – пестрый калейдоскоп нарядов, недовольное «Арчи, осторожно, не помни мое платье», а еще удивительные сказки, которые она рассказывала мне на ночь. Вот и все воспоминания.
Ну так вот, шестнадцать лет назад они уехали, оставив меня на попечение своего бывшего управляющего в Чикаго, того самого мистера Коннолли. В желчном старике не было ни грамма нежности, зато с избытком ответственности и порядочности. Могу побиться о любой заклад, что он не присвоил себе ни цента из тех денег, что родители оставили мне.
Он устроил меня в хорошую школу, разумеется, закрытую, чтобы я не докучал ему своим обществом, а во время каникул меня забирала к себе семья его племянницы. И меня, и мистера Конноли это устраивало. Чего не скажешь, о моем увлечении музыкой. Против классики он ничего не имел, кроме некоторого предубеждения, что это занятие больше подходит женщинам, а вот зажигательные ритмы джаза или бесконечные вызовы и ответы блюза вызывали у него стойкое негодование. Он называл их «происками дьявола» и резко осуждал мое желание посвятить им свою непутевую жизнь.
Музыка – единственное, из-за чего мы с ним ругались до хрипоты.
Переубедить меня ему не удалось – чем дальше, тем больше увлекали меня дерзость, непредсказуемость, глубина и настоящая «соль» черной музыки. И тогда дядюшка со свойственной ему прагматичностью и прямотой придумал поистине коварный план: едва я окончил школу, он продал дом, доставшийся мне от родителей, вместе с самым лучшим на свете фортепиано. И исхитрился оформить у нотариуса бумаги следующего содержания: он берет на себя обязательство оплачивать мое обучение в лучшем университете Чикаго и проживание там в течение всего периода моего обучения. Оставшиеся средства он грозился передать мне в случае моей женитьбы, но не ранее двадцати двух лет. Если же я не захочу продолжить обучение или изберу любое другое учебное заведение, то должен буду оплачивать учебу сам.
Таким образом я должен был или поступать в выбранный им университет, или ютиться несколько лет у него на правах приживальщика, или срочно искать хоть какую-то работу и угол.
Мистер Коннолли меня недооценил. В университет я, конечно, поступил. Но музыку не бросил: участвовал в университетской самодеятельности, а вечерами ходил на концерты лучших музыкантов города, копил карманные деньги и мечтал после учебы поехать в Новый Орлеан.
Дядюшка узнал об этих планах и нанес новый удар – лишил меня карманных денег. К глубочайшему его удивлению я не сдался: кое-как нашел несколько подработок: тапером в старомодном кинотеатре, где по-прежнему крутили немые фильмы, аккомпаниатором и – большая удача! – пианистом джаз-ансамбля в одной молодежной забегаловке.
Я крутился как мог, но денег все равно хватало в обрез и это учитывая то, что пока я учился, платить за еду и жилье мне не приходилось. Это наводило на грустные мысли. А потом изучение права принесло свои плоды, и меня посетила гениальная идея: в соглашении мистера Коннолли черным по белому прописано, что он платит за меня «пока я учусь в университете», но нигде не сказано, сколько именно я должен там учиться. Я десять раз перепроверил все бумаги, а потом начал так подбирать себе курсы, чтобы к концу четвертого года обучения учебный план ни одной специальности моего факультета не был выполнен полностью. Было нелегко, но я старался.
Потом я имел продолжительную беседу с профессором Стаутом, в результате которой он также едва ли не с лупой изучил соглашение между университетом и мистером Коннолли и разрешил мне в виде исключения учиться еще один год, разу уж мне так угодно.
Я был почти счастлив – у меня появилось еще двенадцать месяцев, чтобы собрать деньги на вожделенную поездку на родину джаза. Мне почему-то казалось, что после нее жизнь моя круто изменится к лучшему.
И тут старый хрыч Коннолли влез куда не просят со своими представлениями о том, что для меня лучше, и все испортил.
Сказать, что я был неприятно удивлен – это ничего не сказать. Стоя с дипломом в руках перед профессором Статутом, я снова испытал то самое чувство беспомощной ярости, которое обрушилось на меня, когда дядюшка сообщил, что продал мой инструмент. И хуже всего – я снова ничего не мог с этим поделать. Единственное, на что меня хватило – это выторговать у главы моего уже бывшего факультета право еще несколько дней пользоваться комнатушкой в кампусе.