Дмитрий Зименкин – Dневник Z (страница 17)

Это случилось на позициях одного из артиллерийских расчётов добровольческого подразделения.

— Заряжай, Юра! — говорит казак подносчику снарядов.

Через мгновения второй боец в папахе с криком «За веру, Дон и Отечество» нажимает спуск пушки «Гиацинт».

БАХ! — звучит так оглушительно, что я чувствую, как мой мозг ударился о стенку черепной коробки. Калибр 152 миллиметра как-никак!

— Оглохнуть можно со временем, когда работаешь так? — спрашиваю старого бойца с изрезанным глубокими морщинами лицом.

— Не-а, — отвечает. — Рот открывать самое главное.

— Я открывал, но все равно как-то давит на перепонки, — сомневаюсь я.

— Да, мы уже попривыкли, — усмехается дядька.

При выстреле «Гиацинта» следует огромная вспышка, которая длится не больше 1/24 секунды. Это можно понять, покадрово отсматривая момент залпа. Через ещё одну двадцать четвертую секунды выстрел доходит до наших ушей звуком. И лишь через еще двадцать четвертую секунды мозг посылает сигнал нашим векам, и мы невольно закрываем глаза. Если взять такую условную единицу, как телекадр, то всё это завораживающее действо происходит всего лишь в трех кадрах, почти во мгновении. И мы не успеваем это по-настоящему рассмотреть.

Но я пытаюсь. И поворачиваюсь к пушке. Как мне в лицо тут же бьет мощная волна отдачи: БАХ! Теперь я понимаю, почему в момент выстрела все разворачиваются спиной. Удар такой энергетической волны я бы сравнил с ударом в лицо кулаком в боксерской перчатке, такой резкий джеб.

Боевая работа идёт задорно, все присутствующие стреляют сменяя друг друга. Весёлая карусель на передовой. А где-то на той стороне каждый выстрел «Гиацинта» оставляет на земле небольшие кратеры. И тут казаки предлагают мне присоединиться.

Итак. Ничего сложного и страшного. Нужно всего лишь нажать на спусковой механизм…

Но я отказался. Хотя в тот момент совсем и не думал о том, что кого-то уничтожу. Я сконцентрировался лишь на царящей атмосфере и этих захватывающих дух залпах, которые сотрясают облака. Может, сыграла интуиция. И тот факт, что я журналист, а не военный, и должен заниматься своим делом, когда в другом деле нет необходимости.

На обратном пути мы трясёмся в пыльном кузове «Урала». И беседуем с казаком, который приезжал к своим донским братьям с гуманитарной помощью.

— Это правильно, что ты отказался нажать на спуск, — неожиданно говорит он. — Тебя что-то остановило. Значит, ты морально не готов.

— Да я особо не думал об этом, — парирую я, а сам начинаю задумываться.

— Когда я впервые дёрнул верёвку пушки, — продолжает казак, — я тоже не был готов. И мы уничтожили подразделение грузинских наёмников. И вроде бы уж за них-то переживать дело последнее… А я не спал несколько ночей. Хотя не видел никого из убитых врагов, просто о поражении цели доложила разведка. Я ходил к одному батюшке, потом к другому. И лишь второй смог меня убедить, что воин — он защитник. И если он убивает врага, защищая слабого, свой дом и свою веру, то это не грех. Потому святое воинство всегда почиталось, — казак закончил свои откровения.

А я еще больше утвердился в мысли, что поступил правильно. Я приехал на СВО добровольцем. Но не воином, а журналистом. Даже не военкором, хотя нас так все называют. Военкоры всё же люди присягнувшие, являющиеся военнослужащими, корреспондентами в погонах и при подразделении. И со своим личным оружием.

Моё оружие «перо», если говорить образно. Слово. Но поехав на Донбасс, я, конечно, понимал и был готов к тому, что враг при случае будет убивать меня не словом. Тем не менее брать в руки оружие, являясь репортером, я пока не хочу. Для этого нужна крайняя ситуация. Сегодня таковой не было. Едва я перестану быть журналистом и этого потребует моя Родина, я, не раздумывая, возьму в руки автомат и пойду выполнять задачи бойца.

«Солдат ВСУ. Бросай оружие и беги». Такая смс пришла на телефон оператора Димы Шикова, как только мы включили сигнал мобильного. Здесь уже тыл, здесь можно. Отправитель: «ВС РФ». Вооруженные силы Российской Федерации.

— Ну, наверное, посчитали, что я солдат ВСУ, — находит объяснение юморной Шиков.

— А может, ты шпион и есть? — подкалываю его.

— Наверное, да, — смеётся.

Над нами проносится дуэт хладнокровных монстров: боевые вертолёты «крокодил» МИ-24 и «аллигатор» КА-52. Проводив их взглядом, обнаруживаем на перекрестке застывшую картину боя: целый автопарк ВСУ жестоко разгромлен.

Очередной пикап системы «партизан». На обгоревшем борту проглядывают норвежские стикеры. А рядом — сразу три однотипных минивэна Укрпочты, которые перевозили боеприпасы.

— Не удивительно, — говорит Саня, водитель. — Еще в четырнадцатом году Укрпочта этим промышляла. Машины свои ВСУ передавала.

Добираемся до казачьего штаба. Обедаем. Среди фронтовиков неожиданно замечаю женщину: камуфляжный костюм, папаха с алой лентой на голове, серёжки в ушах. Казачка! Нет, — поправляют меня. Если дома сидит, то казачка. А если в походе со всеми, воюет, то казак. Виктория Беседина.

— А вы как давно воюете? — спрашиваю.

— Пять лет. У меня отец военный, брат был священником, погиб от фосфорных снарядов, сильное облучение.

— А где это случилось? — уточняю.

— В ДНР… — отвечает Виктория. — У нас, в принципе, династия такая. Ну, и я тоже тут.

В штабе появляется батюшка, служит молебен. Воинству. Казаки ведь всегда с Богом. Они ведь когда из пушки стреляют, в своём кличе на первое место веру ставят: «За веру, Дон и Отечество». БАХ!

— А религия вообще насколько помогает в войне? — спрашиваю у седобородого комбата с позывным «Егор».

— Я сам много задавался этим вопросом, — отвечает атаман, раздумывая, а потом, подняв на меня глаза, продолжает: — Наши предки были не глупее нас. Эта религия наших предков. И это и есть ответ. В вере сила наша. Поэтому стараемся не отступать от веры православной.

— Когда предки наши шли в бой со стягом «С нами Бог!»… — подхватываю мысль Егора.

— Конечно. Россия и Бог, — добавляет комбат.

— А что сейчас с фронтом, приостановилось всё? — спрашиваю командира, ведь темпы нашего наступления заметно снизились.

— Греют этих «партнёров», греют, — объясняет атаман. — Пытаются огрызаться. Если б не грели, это дело побыстрее бы проходило. Но ничего. В конечном итоге хребет-то уже ломается. Трещит. Это агония их. Ну, пускай и трещит. Поскакали на Майдане. Теперь и тут поскачут.

20 июля 2022 г

Плохие известия. Погиб Леший. Герой моего репортажа об освобождении Лисичанска. Сегодня об этом написал боец с позывным «Крит». Тот самый, которого со слезами на глазах в кадре обнимала благодарная лисичанка. У Лешего был мой телефон, но его номер я не сохранил. Потому, не дождавшись звонка, неделю назад я написал в комментариях на его Ютубканале: «Леший, помни обо мне, отзвонись, как будет возможность». Он ответил тогда: «Обязательно позвоню». Через три дня он погиб при артобстреле под Северском. Наши парни пытались вытащить тело с поля боя, но боец лишился ноги и забрать Лешего не получилось. Враги нашли его останки и, торжествуя, опубликовали посмертное фото в сети. Наконец, они добились того, чего так давно хотели.

Лешего звали Олег Анатольевич Иванов. Он дрессировал собак в Луганске, у него было много воспитанников по спортивно-дрессировочному сообществу. Но вынужден был взять в руки автомат и пойти защищать свою родную землю, за которую и погиб. Светлая память воину!

P. S. Впервые погиб герой моего военного репортажа. По крайней мере, я первый раз узнал о таком случае. И вроде видел Лешего всего-то пару раз, плюс на Ютубе, но такое ощущение, будто потерял друга. Сквозит на сердце весь вечер.

21 июля 2022 г

— Если у вас есть лишние конечности, можете, конечно, попробовать проехать, — стращает нас на блокпосте боец комендатуры, а мы смеемся его черному военному юмору. — А так, по этой дороге и упретесь в Белогоровку. Смотрите, там из кременских лесов по вам уже могут бить укропы.

Белогоровка — последний освобожденный населенный пункт ЛНР. Это случилось в начале месяца. Но так как это самый край, который по отношению к другим занятым высотам находится в низине, соваться туда журналисты не рисковали. Мы поехали туда на свой страх и риск, по обыкновению без сопровождения военных. Поездки в одиночку имеют и плюсы, и минусы. С одной стороны, полная свобода: тебя никто не ограничивает в действиях и времени, с другой — сплошная авантюра и смертельная игра с интуицией и случаем, ведь багаж знаний о безопасности работы в условиях войны у меня был еще слишком мал.

У таблички с названием посёлка тормозим, чтобы записать стендап. Слева виднеется белый хребет.

— Вот эта известковая глина или гора меловая и дала название поселку Белогоровка, — говорю я в микрофон, — который, согласно некоторым украинским пабликам, всё ещё под контролем ВСУ. Но, как мы видим, это ложь.

Короткую речь не могу записать с ходу, как обычно. Волнуюсь и постоянно сбиваюсь. Оператор Шиков шипит на меня:

— Димон, давай уже скорее, мы тут как на ладони, соберись или поехали дальше!

Он тоже волнуется. Но его увещевания мне только мешают, я начинаю напрягаться еще больше. Наконец, одолев неподатливый текст, въезжаем в Белогоровку. Она абсолютно мёртвая, до жути безлюдная. Это очень пугает. Больше, чем город, в котором идут бои. Там хотя бы всё понятно. Главное, что там есть и люди, и бойцы. А в Белогоровке никого, лишь сплошная зловещая тишина. И я ловлю себя на мысли, что давно у меня не были так напряжены нервы во время съемок. Вроде бы ничего не происходит, но атмосфера тяжелейшая. Любой шорох или отдаленный залп заставляют вздрагивать. Хочется скорее доработать и уже эвакуироваться в более безопасное место. Но мы только начали.