Дмитрий Заваров – Осень на краю света (страница 10)
– К Хуньке наймись, курей пасти, – поддел Кабан.
После принятой водки лицо его раскраснелось, на лбу выступил пот. Он расстегнул молнию, под курткой оказалась засаленная тельняшка с растянутым воротом, из-под которого виднелся край какой-то татуировки.
– Хунька – падла, я у него работал как-то. – Глаза Митяя зло заблестели. – Он меня на бабло серьезное кинул.
– А с чего ты решил, что это были люди вашего Хуньки? – спросил отец Димитрий.
Он тоже поднялся, отряхнул шинель и, выудив из пачки «Приму», покатал меж пальцев. Митяй с готовностью подставил горящую зажигалку.
– Разве священники курят? – удивился Кабан.
– Нет.
– А как же ты…?
– Грешен.
Солнце грело все ощутимее. От пожухлой, мятой травы на склоне поднимался пар. Вода в ручье на фоне желтеющих камышей казалась черной. Запахло сеном.
– Так значит, узнал людей? – снова спросил отец Димитрий.
– Эта, вроде бы, – вдруг засомневался Митяй. – Темнело уже, так? Но кажись, его амбалы, эта…
– А ты просто смотрел? – Кабан сплюнул.
– Нет! Достал, эта, шашку и всех порубал! – огрызнулся Митяй.
– Очко сыграло?
– А ты чего меня подкалываешь? – обиделся Митяй. – Мне не в падлу вступиться. Сам знаешь. Эта… Я тогда с Петрухой от бригады с Калуги вдвоем отбился, понял?
– С каким Петрухой? – поднял бровь отец Димитрий.
– Был тут товарищ один, Петруха, автосервис у него был, – сказал Митяй, снова присаживаясь. – Вот я у него, эта, два года работал, машины чинил. Ну и, эта, приехали с Калуги братки, хотели крышевать. Мы их тогда так отмудохали, что больше, эта, не приезжали. А Петруха потом спился и помер…
– Хороший человек был, – скупо кивнул Кабан.
– Само собой, – согласился отец Димитрий.
– Чего само собой?
– Среди алкоголиков сволочей не бывает.
– Почему так считаешь? – удивился Кабан.
– Они промеж вами не задерживаются. Либо в могилу, либо в трезвую жизнь. Вы, Божьей милостью, держитесь только на человеческом сочувствии. А к сволочам какое сочувствие?
– Думаешь, мне много сочувствия перепадает? – враз насупился, помрачнел Кабан.
– Да уж побольше, чем вашему Хуньке. Тебя люди из сугроба зимой поднимут и пусть пинками, но домой проводят. А его?
– Обоссут еще сверху, чтобы примерз крепче, – прохихикал Митяй.
– Я бы поднял, – заявил Кабан.
– Потому и тебя поднимают, парень. И в магазине водку в долг отпускают, когда загибаешься. Понял мысль?
– Я никому ничего плохого не сделал – вот почему!
– За это и жив пока еще. Несмотря на всю эту мерзость, – указал отец Димитрий на бутылку.
– Еще? – тут же отреагировал Митяй, дернувшись к столу.
– Наливай!
– Вот! – поднял палец Кабан. – Все пьют.
– Все пьют, да не все выпивают, – промурлыкал себе под нос Митяй. – Давай, эта, мужики, за нас с вами, за хрен с ними. И чтобы у нас, эта, все было и ничего нам за это не было. Не ради пьянства окаянного…
– Ты на следующие тосты оставь! – попросил Кабан.
– Короче – дернули!
– Ваше здоровье! – отозвался отец Димитрий.
Кабан, опрокидывая стакан, широко раскрыл рот и захватил плавающий в водке березовый листок. Закряхтели, зашмыгали носом, захрустели яблоками. Уже подкатывалось опьянение, накрывало волной. Растекалась по телу лень. И даже Митяй порастерял свою судорожную расторопность.
– Хунька этот иконой интересовался? – спросил отец Димитрий, дождавшись, когда собутыльники отжуют закуску.
– Кто знает, – пожал плечами Кабан, снова наполняя стаканы.
Он за все время лишь несколько раз глянул на отца Димитрия. Предпочитал не смотреть на собеседника. В отличие от Митяя, который имел привычку во время разговора елозить взглядом по лицу – как будто приценивался, решал: подходит или не подходит?
– Хунька, эта, в церковь-то ходит. Ну а кто не ходит? Все в рай хотят.
– В рай? – осклабился отец Димитрий.
– Ладно, ладно! Не начинай. Знаем. Все как свиньи живем.
– В России всегда так, – покачал головой Кабан, глядя в даль. – Самая скотская страна.
– Чего несешь-то? – Митяй вскочил, встал напротив. – Что тебе не нравится?
– Все мне не нравится. Сколько тебе?
– В смысле?
– Лет сколько, Митяй?
– Тридцать шесть.
– На. – Кабан протянул стакан.
Снова выпили. Отец Димитрий откинулся назад, прислонившись к стволу березы. Изогнутые тонкие ветки нависали над столом, листья медленно колыхались, напоминая рыбок, запутавшихся в водорослях. Разрывы в облаках ширились. Припекало, как летом.
– В твои тридцать шесть ты что видел, кроме пьянки? – продолжил мысль Кабан, хрустя яблоком.
– Что я видел, не твое дело, – рассердился Митяй. – Ты мне кто, чтобы допрашивать? Эта, проповедник нашелся. Вон он сидит, жизни не учит, а тебя кто за язык дергает? Сам-то много видел?
– Я воевал. У меня орден Красной звезды.
– И что толку? Я со школы сбежал, ты, эта, летное окончил. А все одно: сидим тут и водяру жрем. Что, не прав?
– Почему так, отец Димитрий? – повернулся Кабан, впервые прямо взглянув на собеседника.
В глазах у него стояли слезы, то ли от водки, то ли от обиды. Отец Димитрий оторвался от созерцания листьев. Алкоголики замерли напротив: Кабан с налитым кровью лицом и Митяй с пустым стаканом в руках. Оба ждали.
– Пока цели нет, будете водку жрать, – сказал отец Димитрий.
– Нефть, газ – все есть. А сытой жизни нету, – пожаловался Митяй.
– Сытая жизнь – не цель.
– Мне бы хватило, – заявил Кабан.
– Не хватило бы. Снова оказался бы здесь, за этим столом, вот с этой бутылкой.
– А прав он, эта! – неожиданно поддержал Митяй. – Тебе сколько бабла ни дай, все пропьешь.