Дмитрий Ворон – Сталь и пепел (страница 34)
Мы вышли. На этот раз даже Коршун не смог скрыть редкой, почти неуловимой ухмылки.
— «Дар», — проворчал он, когда мы отдалились от шатров. — Дар создавать проблемы и выкручиваться из них. Ладно. Отдыхайте. Вы это заслужили. Все.
Но когда я уже направлялся к своему углу, он окликнул меня.
— Лирэн.
Я обернулся.
— Эта «Тихая Вода»… — он помолчал, подбирая слова. — Это страшнее, чем честный бой. Потому что честный бой ты можешь понять. А это… это как болезнь. Ты не знаешь, откуда она пришла и как с ней бороться. Не злоупотребляй.
— Я не злоупотребляю, сержант, — ответил я. — Я просто использую доступные средства для достижения цели с минимальными потерями. С нашей стороны.
Он кивнул и махнул рукой, отпуская. Я пошел дальше, чувствуя на себе смешанные взгляды товарищей. В них уже не было сомнения. Было принятие. И осторожное, растущее уважение. Я перестал быть новичком или загадкой. Я стал тем, кто приносит результат. Самым неожиданным и безжалостным образом.
Глава 32
Три дня после «Тихой Воды» прошли в странном полузабвении. Нас не тревожили патрулями, паек действительно удвоился, и даже Горн, встреченный мной случайно у кухни, поспешно отвел глаза и шарахнулся в сторону. Успех, даже кроваво-тихий, имел вес.
Но отдых был условным. Приказ генерала о создании единой картографической системы превратил меня в странствующего учителя. Капитан Ланц, скрепя сердце, выделил мне пачку дорогой бумаги и сопроводителя — того самого писаря-старца. Мы обходили разведгруппы, патрульные отряды, даже откровенно враждебно настроенных пехотных сержантов, которые видели в моих символах блажь и лишнюю работу.
Работа была каторжной. Нужно было не просто объяснить легенду карты. Нужно было изменить мышление. Я заставлял грубых, неграмотных мужчин не просто рисовать «речку и холм», а думать в категориях «здесь можно бежать», «здесь надо ползти», «отсюда видно на триста шагов, но слева — мертвая зона». Я показывал, как оценивать время по солнцу и шагам, как определять тип грунта по растительности. Это была попытка вложить в их головы крупицы системного анализа. Большинство встречало это в штыки.
— Зачем эта ерунда? — ворчал седой ветеран из другого разведвзвода, тыча пальцем в значок «время перехода». — Мы и так знаем, сколько идти до ручья!
— А если вас сменит другой отряд? Если вас ранят и придется отступать новым путем? — парировал я. — Карта — это знание, которое не умирает с солдатом.
Постепенно, через раздражение и насмешки, что-то начало проникать. Особенно у разведчиков. Они, как и Сова, видели в этом не бюрократию, а инструмент. Я видел, как они, склонившись над своими грубыми набросками, начинали спорить не «где дерево», а «где лучшее укрытие». Это был крошечный, но важный сдвиг.
На четвертый день мы с писарем (старика звали Олоф, и он смотрел на меня с растущим подобострастным страхом) отправились к самой дальней заставе на северо-восточном фланге. Это был отряд, больше похожий на банду, под командованием угрюмого бородача по прозвищу Боров. Они патрулировали район Гнилых болот — самое гиблое место, где уже пропало несколько наших дозоров.
Работа с ними была как попытка дрессировать кабанов. Боров выслушал мои объяснения, плюнул под ноги и сказал:
— Карты? У меня ребята болота чувствуют ногами. А твои бумажки намокнут и сгниют за день. Иди, мальчик, играй в свои игры в безопасном лагере.
Но приказ был приказом, и он, ворча, выделил мне двух своих «проводников» для ознакомления с местностью. Это были типичные болотные крысы — молчаливые, с пустыми глазами и движением, напоминающим скольжение ужа. Они должны были провести меня по краю болот, указать ключевые точки.
Патрулирование началось как обычно. Они шли впереди, я — сзади, отмечая в уме ориентиры для будущей карты: одинокое кривое дерево, кочка с чахлыми кустами, пятно ржавой воды. Но чем дальше мы заходили, тем сильнее сжималось у меня внутри чувство тревоги. Мои собственные чувства, обостренные неделями тренировок, кричали об опасности. Воздух был слишком тихим. Даже болотные птицы молчали. Мои «проводники» не оглядывались, их спина была напряжена не по-дозорному, а по-звериному.
Именно в тот момент, когда мы обходили огромную, черную лужу, покрытую ряской, один из них, не оборачиваясь, бросил:
— Здесь, справа, тропка. Ведет на сухое место. Там хороший обзор.
Тропка действительно была. Но она вела не на сухое место, а в чащу низкорослых, корявых ольх. И земля под ногами там была не тверже, чем вокруг. Это была ловушка. Примитивная, но эффективная для того, кто не знает болот. Они вели меня в трясину.
Логика сработала мгновенно.
Я остановился.
— Стойте. Это не тропа. Это трясина.
Они обернулись. В их пустых глазах не было ни удивления, ни злобы. Было холодное, мертвое равнодушие.
— Ошибаешься, писарь, — сказал второй. — Мы тут ходим. Иди, не бойся.
Они стояли между мной и путем назад. Сзади — зыбкая, предательская почва. У них на поясах висели не мечи, а тяжелые болотные ножи и короткие луки. В открытом бою один на один я, возможно, справился бы. Но один против двоих, на их территории… Шансы были ничтожны.
Я сделал шаг назад, к черной воде, оценивая дистанцию до ближайшего твердого ствола.
— Боров знает об этом? — спросил я, чтобы выиграть секунды.
— Боров устал от начальственных щенков, — ответил первый и медленно, неспеша, начал вытаскивать нож из ножен. Движение было ритуальным, словно они делали это много раз.
Бегство. Но куда? Обратно по нашему следу? Они знают эту местность в тысячу раз лучше. Они настигнут. Нужно было не просто бежать. Нужно было исчезнуть. Сделать рывок, которого они не ожидают, в направлении, которое они сочтут самоубийственным.
Я бросил взгляд налево, в сторону, казалось бы, сплошной стены чахлого кустарника и кочек. Там, согласно моим беглым наблюдениям минутой ранее, должна была быть узкая полоса относительно твердой почвы, ведущая к каменной гряде. Но до нее было метров сорок по сложной, пересеченной местности. Я бы не успел. Они выпустят стрелу, или просто догонят, зная короткие пути.
И тогда, в этот момент чистого, холодного расчета, когда адреналин уже не бушевал, а кристаллизовался в острейшую необходимость, я вспомнил. Вспомнил вибрацию в ночной палатке. Вспомнил, как настраивал слух, как заставлял восприятие работать с нечеловеческой точностью. Если можно настроить слух… можно ли настроить тело? Не на силу, не на выносливость. На эффективность. На точность. На то, чтобы каждое движение, каждый мышечный импульс был идеальным, без потерь, без лишнего напряжения. Чтобы пробежать эти сорок метров не быстрее в абсолютном смысле, а… оптимальнее.
Не думая, действуя на чистом инстинкте выживания, я
Мир не ускорился. Он замедлился.
Не в буквальном смысле. Но мое восприятие сжалось, сфокусировалось до лазерной точки. Я вдруг с невероятной ясностью увидел землю перед собой. Не просто «грунт». Я увидел каждый корешок, торчащий из кочки, каждую неровность, каждую точку, куда можно безопасно поставить ногу. Я увидел траекторию, по которой нужно двигаться: не прямо, а зигзагом, от этой кочки к тому выступающему камню, потом резкий толчок от ствола молодой ольхи, перекат через гнилой пень, используя его как барьер от возможного выстрела. Мозг прочертил путь мгновенно, как компьютер, просчитывающий маршрут.
И тело откликнулось. Не взрывом несвойственной мне скорости, а пугающей, механической точностью. Я рванул с места не как человек, а как пружина. Мое движение было лишено всего лишнего — никакого замаха руками, никакого лишнего подпрыгивания. Каждый шаг был короче, чем обычно, но невероятно эффективным. Стопа ставилась точно на выбранную точку, мышцы ног работали как идеальные амортизаторы и толкатели, мгновенно возвращая энергию для следующего шага. Я не бежал по земле — я
Я слышал позади себя хриплый возглас удивления, звук спускаемой тетивы. Но стрела, если она и была выпущена, пролетела мимо — мой зигзаг был непредсказуем даже для меня самого, потому что он был не интуитивным, а расчетливым. Я видел куст, в который нужно нырнуть, чтобы сбить прицел для второго выстрела. Видел.
Через шесть секунд, которые субъективно растянулись в небольшую вечность, я достиг каменной гряды и, не замедляясь, вскарабкался на нее, цепляясь пальцами за малейшие выступы. Еще три секунды — и я был наверху, в безопасности, скрытый от прямого обзора. Рывок закончился.
И тогда меня накрыло.
Сначала это был звук — оглушительный, как удар гонга, пульс в собственных висках. Потом мир закачался, цвета поплыли. Я оперся о холодный камень, и из носа хлынула теплая, соленая струя крови, капая на мох. Все тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. В мышцах ног и спины было чувство, будто их вывернули наизнанку и вложили обратно, но криво. Но хуже всего был голод. Зверский, всепоглощающий, спазмирующий голод, будто я не пробежал сорок метров, а провел многочасовой марафон в гору. В животе свело судорогой, в глазах потемнело. Это было истощение в чистом виде, мгновенное и тотальное. Цена за шесть секунд божественной эффективности.