Дмитрий Ворон – Сталь и пепел (страница 18)
Виган ахнул, больше от неожиданности, чем от боли, и осел на одно колено. Кровь проступила на его дублёне.
— Сержант! — закричал я, уже выхватывая нож. Но между нами был Элви и ещё двое бандитов.
Именно тогда я увидел Горна. Он всё ещё стоял посреди дороги, как истукан. На него набежал бандит с дубиной. Горн, с тупым выражением лица, замахнулся своим тесаком и рубанул. Дубинщик отскочил, дубина переломилась пополам от удара, но Горн не использовал преимущество. Он просто стоял, тяжёло дыша, озираясь, будто ища, куда бы убежать.
А потом случилось худшее.
Бандит с алебардой — длинной, смертоносной секирой на древке — прорвался сквозь суматоху. Он был опытнее других, его движения были точными и экономичными. Он оттеснил Камня (который дрался уже с тремя) и увидел Элви. Элви, наконец, сдвинулся с места, попытался бежать, но споткнулся о корень и упал на спину.
Алебардник ухмыльнулся, обнажив гнилые зубы. Он сделал два шага, занёс алебарду для мощного, рассекающего удара. Этого удара хватило бы, чтобы разрубить подростка пополам.
Время для меня снова замедлилось, как в ущелье с гранатой. Но теперь не было протокола. Не было расчёта. Был только падающий Элви, занесённая алебарда и пустота в моих руках.
Я действовал на чистом рефлексе, сбросившем все мысли. Я не побежал к Элви — не успел бы. Я рванул к ближайшему бандиту, который только что пронзил Вигана. Тот, выдернув пику, повернулся ко мне. Его глаза были пустыми, как у акулы.
Я не стал драться с ним. Я сделал то, чему научился за недели ночных тренировок и одного урока у Вигана. Я применил алгоритм, но не для контроля, а для убийства.
Пика ещё была мокрой от крови Вигана. Бандит сделал выпад. Я не стал уворачиваться или парировать — с ножом это было самоубийством. Я сделал шаг
Клинок вошёл с ужасающей лёгкостью. Тёплая, липкая влага обожгла руку. Бандит захрипел, его глаза округлились от шока. Я не стал выдёргивать нож. Я толкнул его от себя, и он, падая, потянул оружие из моей руки.
Я уже развернулся. Алебардник как раз начинал движение вниз. У меня не было ни секунды. Я не кричал. Я сделал единственное, что мог. Я схватил валявшуюся на земле дубину с обломанным концом, которую выронил первый бандит, и швырнул её что было сил.
Дубина не попала в алебардника. Она влетела ему прямо между ног.
Он не закричал. Он издал тонкий, свистящий звук, как спускаемый воздух из мехов. Его удар сорвался, алебарда воткнулась в землю в сантиметре от головы Элви. Бандит сложился пополам, хватая себя за пах.
В этот момент что-то тяжёлое и тёмное пронеслось мимо меня. Это был Пень. Мрачный детина, закончив со своим противником, увидел ситуацию. Он не бежал. Он просто прошёл, как бульдозер, и его тесак, короткий и страшный, описал горизонтальную дугу. Алебардник, ещё корчась от боли, даже не успел поднять головы. Удар пришёлся по шее. Звук был похож на рубку мокрого дерева.
Всё закончилось так же быстро, как и началось. С гибелью алебардника и ещё пары бандитов (Ворон и Камень справились со своими), дух нападавших сломался. Оставшиеся трое бросились врассыпную в лес. Камень хотел броситься в погоню, но Ворон крикнул: «Стой! Не надо!»
Тишина, наступившая после боя, была оглушительной. Её нарушали только тяжёлое дыхание, стоны раненых и тихий плач Элви.
Я стоял, глядя на свою окровавленную руку. На нож, торчащий из горла мёртвого бандита. На тело алебардника с почти отрубленной головой. Внутри была пустота. Ни триумфа, ни ужаса. Только ледяная, абсолютная пустота и запах крови, который теперь, в моём обострённом состоянии, был всепроникающим и отвратительным.
Потом я посмотрел на Вигана. Он сидел на земле, прижимая руку к ране на боку. Его лицо было бледным, но глаза были ясными.
— Лирэн, — хрипло позвал он. — Помоги.
Я подошёл, автоматом оценивая рану. Колотая, глубокая, но, похоже, не задела внутренние органы — кровило сильно, но не пульсирующе. Нужна была перевязка, покой.
— Элви, — позвал я, и мой голос прозвучал чужим, металлическим. — Тряпки. Порви свою рубаху. Быстро.
Элви, всё ещё плача, но уже двигаясь, послушно начал рвать грязную ткань.
Ворон подошёл, осматривая мёртвых. Его лицо было непроницаемым. Пень молча вытирал свой тесак о штанину мёртвого бандита. Камень тяжело дышал, прислонившись к дереву, на его алебарде тоже была кровь.
И только Горн всё ещё стоял посреди дороги. Он смотрел на меня. На Пня, расправившегося с алебардником. На Вигана, раненного. В его глазах не было ни злобы, ни страха теперь. Было непонимание. Полное, абсолютное. Он не вписывался в эту картину. Его мир, где он был самым сильным и страшным в бараке, рухнул. Здесь, на лесной дороге, среди крови и смерти, он оказался лишним. Не героем, не жертвой. Просто… мебелью.
Я встретился с ним взглядом. Всего на секунду. И в этой секунде он понял всё. Понял, что его время, его власть, его запугивания — всё это было детской игрой в песочнице по сравнению с тем, что только что произошло. И тем, на что я, этот «шнырь», оказался способен.
Он опустил глаза и отвернулся.
— Ворон, — сказал Виган, стиснув зубы от боли, когда я начал накладывать ему тугую повязку. — Доклад… надо в лагерь. Ранен.
— Знаю, — коротко бросил Ворон. — Камень, Пень, сбивайте носилки из веток. Горн, помогай, блять! Шевелись!
Горн, как автомат, пошёл выполнять приказ.
Я закончил перевязку, помогая Вигану встать. Он опёрся на моё плечо.
— Спасибо, — прошептал он. — За меня… и за пацана.
Я кивнул. Говорить было нечего.
Когда мы, сбив примитивные носилки, потащили Вигана обратно по дороге, я шёл рядом. Оглянулся на поляну, усеянную телами. Пять бандитов. Наш первый настоящий бой. Первая кровь, пролитая мной в этом мире. Первая смерть, которую я видел так близко.
Первый блин вышел комом. Мы не разбили засаду — мы в неё попали. Мы потеряли боеспособность командира. Мы чуть не потеряли Элви.
Но мы выжили. И я… я не сломался. Я действовал. Грязно, жёстко, без красивых приёмов. Но действовал.
И теперь все это знали. Виган. Ворон. Пень. Камень. Элви. И Горн.
Игра снова изменилась. Теперь я был не просто «чутким лесником». Я был тем, кто всаживает нож в горло и бросает дубину в пах, чтобы спасти товарища. Я перешёл черту. Из наблюдателя я стал участником. Из жертвы — угрозой.
И как всякая новая угроза, я должен был быть готов к тому, что мир ответит мне тем же. Только в следующий раз это будут не жалкие дезертиры. Это будут солдаты. Или что-то похуже.
Я шёл, чувствуя на руке липкую кровь, и знал: детство для юного тела кончилось. Началась война. По-настоящему.
Глава 16
Возвращение в лагерь было похоже на въезд в город чумных. Нас встретили не как героев, и даже не как пострадавших. Как нежеланное напоминание о том, что война — это не только плац и строевая, что она уже здесь, в пяти километрах, и может выплюнуть окровавленный клубок прямо к воротам.
Мы тащили Вигана на носилках из жердей и плащей. Пень и Камень несли тело одного из бандитов — того самого, с почти отрубленной головой, в качестве доказательства и, вероятно, для «учёта». Я шёл рядом с носилками, одной рукой придерживая грубую перевязку на руке Вигана, другой помогая Элви, который шатался от шока. Горн брел позади всех, волоча ноги и не поднимая глаз. Ворон шёл впереди, его каменное лицо было первым, что увидели часовые.
Ворота открыли быстро. Дежурный офицер, тот же молодой лейтенант с усами, вышел из будки, и его надменность на секунду сползла, обнажив недоумение и страх.
— Что… что случилось?
— Засада. Дезертиры. Ранен сержант Виган, — отчеканил Ворон, не останавливаясь. — Нужен лекарь.
Лейтенант засуетился, закричал на кого-то. Нас окружила толпа любопытных солдат. Их взгляды скользили по окровавленному Вигану, по страшной ноше, которую нёс Камень, по моей перепачканной в грязи и крови рубахе. Шёпот пополз, как ропот волн: «…видел, у одного голова чуть держится…», «…Горн, смотри, как побитая собака…», «…а этот, новобранец, весь в кровище…»
Нас повели не в штаб, а сразу в лазарет — длинный, низкий барак, пропахший хлоркой, ромашкой и гноем. Лекарь, тощий старик в запачканном фартуке, осмотрел Вигана, буркнул что-то про «повезло, кишки целы», и принялся зашивать рану. Виган стиснул зубы, не издав ни звука, его взгляд был прикован к потолку.
Меня и Элви отправили мыться. Мы стояли у колодца, и Элви, всё ещё трясясь, лил на меня ледяную воду, а я скреб свою руку и рубаху куском пемзы, сдирая запекшуюся кровь. Вода становилась розовой. Элви вдруг отвернулся и его вырвало в кусты.
Я смотрел на свои руки. Они были чище, но под ногтями остались бурые следы. Они всё ещё дрожали, но уже не от адреналина. От чего-то иного.
Вечером в бараке повисла гробовая тишина. Горн забился в свой угол и не вылезал оттуда. Кинт и Борк перешёптывались, бросая на меня пугливые, украдкой взгляды. Даже Пень, обычно безразличный, пару раз посмотрел на меня оценивающе, его каменное лицо ничего не выражало, но в глазах читалось нечто вроде уважения. Солдатское уважение к тому, кто не сломался в первой же мясорубке.