Дмитрий Волкогонов – Троцкий (страница 90)

В блестящем публицистическом стиле Троцкий еще и еще раз будет внушать массам мысль о божественности вождя. После смерти Ленин окажется более нужным окружению, чем при жизни. Троцкий будет всячески подчеркивать свою близость к умершему вождю, его доверие и расположение к себе. Где-то в глубине души Троцкий желал официального признания партией и обществом, что в революции и Гражданской войне он был вторым человеком после Ленина. Но, как напишет позже в Норвегии потерпевший личное поражение «выдающийся вождь», «каждая революция до сих пор вызывала после себя реакцию или даже контрреволюцию… Жертвой первой же реакционной волны являлись, по общему правилу, пионеры, инициаторы, зачинщики, которые стояли во главе масс в наступательный период революции; наоборот, на первое место выдвигались люди второго плана в союзе с вчерашними врагами революции»{676}.

Сталин же примется неустанно «защищать» Ленина и ленинизм и фантастически преуспеет в этом. Именно в монополии первого генсека на интерпретацию, развитие и защиту ленинизма и заключается самая большая «тайна» неуязвимости Сталина. Когда он станет единственным вождем, новым «социалистическим» Цезарем, то все его правление высветит (правда, с большим историческим опозданием!) уродливость сложившегося в Советской России соотношения: «вождь и масса», «личность и революция». Перерождение и вырождение революции станет, по выражению Троцкого, ее горьким «похмельем».

Революция, провозгласив необходимость достижения для масс равенства, братства, свободы, мира, земли, в конечном счете, к сожалению, забыла об отдельном человеке. В цене остались только «вожди».

А «буржуев» просто «изводили». Приведу отрывок из воспоминаний баронессы М. Д. Врангель, матери генерала П. Н. Врангеля. «Все наши ценности конфисковали. Утром я бежала в чайную за кипятком и кусочком крохотного ужасного хлеба. Затем бежала на работу в музей (работаю смотрителем в Аничковом дворце) в рваных башмаках, без чулок, обвязав ноги тряпками. Ведь все экспроприировали большевики… Ели бурду один раз в общей столовой за липкими от грязи столами из оловянных чашек. С улицы прибегали дети в лохмотьях, синие от холода… Они… глядя помертвевшими, белыми глазами жадно нам в рот, шептали: «Тетенька, тетенька, оставьте ложечку». И только отодвигали мы тарелку, они набрасывались на нее, вырывая друг у друга и вылизывая ее дочиста. Пайки в музеях буржуям не полагалось. Без конца были всякие повинности: сторожевая, дровяная, дворницкая – их исполняли буржуи. Умирали везде. Я потеряла два пуда весу, но Бог меня хранил. Была желта как воск. Свело пальцы, ослабли глаза. Без конца обыски. Отбирали все. Многие мои родственники умерли. А. П. Арапова, дочь Натальи Николаевны Пушкиной, по второму браку Ланской, обратилась в вешалку, обтянутую кожей. Умерла в нищете княгиня Е. А. Голицына, бывшая начальница Кшесинского института, умирали, умирали другие. Расстреляли двоих моих племянников М. и Г. Врангель. А сколько сидело по тюрьмам… Нас просто изводили…»{677}

Но «изводили» не только «буржуев». Изводили человека. Массам предназначалась лишь необходимость «самоотверженной борьбы», следование «курсу большевистской партии», неустанное «искоренение многочисленных врагов и эксплуататоров». Революция растворила личность. Она была принесена в жертву далеким эфемерным идеалам. Прав был Бердяев, когда писал, что «личности нет, если она лишь средство сверхличностных ценностей». Отныне революцию могли представлять лишь личности «вождей», количество которых после смерти Ленина стало быстро сокращаться. Послереволюционный монстр стал пожирать их одного за другим…

Книга II

Глава 1

Отверженный революционер

Падение возможно лишь с высоты, и само падение человека есть знак его величия.

Жизнь парадоксальна. Успехи чередуются с неудачами. Грандиозные планы и титанические усилия целого народа приводят порой к историческому поражению. Триумфаторы могут превращаться в изгоев. В этом отношении судьба Троцкого особенно характерна. Взлетев на волне Октябрьской революции на самую вершину ее гребня, с окончанием Гражданской войны он стремительно заскользил вниз… Нет, он не стал менее популярен или менее одержим своей идеей. Ему не изменили талант памфлетиста и оригинальность мыслителя. Его речи не стали менее волнующими. Троцкий по-прежнему верил, что затихшие раскаты революции – дело временное. Он еще пристальнее вглядывался в далекие сполохи революционного пожара в Китае, полагая, что теперь в Европу революция может прийти оттуда. Нет, он не изменил ни себе, ни идее. Но время изменило ему. То, чем он жил, – революция – стало отодвигаться куда-то вдаль…

Переход к миру в истерзанной стране оказался трудным. После окончания Гражданской войны настало время платить по векселям-обещаниям, данным народу революцией. Дискуссии на тему, как выполнять обещанное, выявили существенные различия во взглядах руководителей большевистской партии. Все упиралось в бюрократическую тяжеловесность системы, зарождавшейся под руководством уже безнадежно больного вождя русской революции. Свои идеи по поводу управления страной Троцкий изложил в январе 1923 года в записке, направленной в Политбюро, в которой говорилось:

«В центре ряда моих письменных предложений, внесенных в ЦК, стоял вопрос о необходимости обеспечить правильное плановое руководство изо дня в день государственным хозяйством – под углом зрения, в первую голову, восстановления и развития государственной промышленности. Я утверждал, что органа, непосредственно ответственного за плановое руководство государственным хозяйством и способного по своим правам, обязанностям и составу осуществлять такое руководство, у нас нет. Я утверждал, что именно отсюда вырастает стремление нагромождать все новые и новые руководящие и объединяющие органы, которые в конце концов только мешают друг другу. Помимо Совнаркома и Президиума ВЦИКа, мы сейчас имеем: коллегию замов (Тройка), СТО (Совет Труда и Обороны. – Д. В.), Финкомитет, Малый Совнарком, Госплан. При этом вопросы сплошь да рядом переходят в ЦК (Секретариат, Оргбюро, Политбюро). Я считал, что эта множественность руководящих учреждений с неопределенными взаимоотношениями, с распыленной ответственностью насаждает хаос сверху»{678}. Если бы Троцкий знал, как эта «множественность руководящих учреждений» стократно увеличится в будущем! То было только начало.

Троцкий на Политбюро, особенно в отсутствие Ленина, все чаще поднимал вопрос о бюрократическом окостенении создающейся системы, бесконтрольности аппарата и неэффективности государственного управления. Его независимые, резкие суждения были расценены многими партийными руководителями как однозначные претензии на роль нового лидера после приближавшегося ухода с политической сцены признанного вождя, с последней волей которого соратники дружно не посчитались…

Сталинский «обруч»

Однажды на Политбюро, рассказывал мне А. П. Балашов, старый большевик, работник секретариата Сталина, вспыхнула перепалка между Зиновьевым и Троцким. Все поддержали точку зрения Зиновьева, который бросил Троцкому: «Разве вы не видите, что вы в ”обруче“? Ваши фокусы не пройдут, вы в меньшинстве, в единственном числе». Троцкий был взбешен, но Бухарин постарался все сгладить. «Часто бывало, – продолжал Балашов, – когда до заседания Политбюро или до какого-либо совещания у Сталина предварительно встречались Каменев и Зиновьев, видимо, согласовывая свою позицию. Мы в секретариате эти встречи ”троицы“ (Сталин, Зиновьев, Каменев) и других членов Политбюро, если их приглашали, так и называли между собой, с легкой руки Зиновьева, – ”обруч“».

Троцкий вскоре догадался о существовании заговора высшего партийного эшелона, направленного против него. Поначалу он отмалчивался, но позднее в своих выступлениях неоднократно разоблачал закулисную сталинскую «механику». Так, выступая в июне 1927 года на Президиуме ЦКК, Троцкий заявил: «Вы, конечно, все достаточно хорошо знаете, что с 1924 года существовала фракционная ”семерка“, состоявшая из всех членов Политбюро, кроме меня. Мое место занимал ваш бывший председатель Куйбышев, который должен был, по должности, быть главным блюстителем партийного устава и партийных нравов, а на деле был первым их нарушителем и развратителем. Эта ”семерка“ была нелегальным и антипартийным учреждением, распоряжавшимся судьбами партии за ее спиной… На этих собраниях вырабатывались меры борьбы со мной. В частности, там было выработано обязательство членов Политбюро не полемизировать друг с другом, а полемизировать всем против Троцкого. Об этом не знала партия, об этом не знал и я. Это длилось долгий период времени…»{679}

Сказанное Троцким полностью соответствовало действительности. Под предлогом борьбы за интересы народа, партии и социализма на вершине пирамиды власти развернулась самая что ни на есть банальная и беспринципная борьба за лидерство. Правящая партийная верхушка сплотилась против одного ее члена, имевшего, по ее мнению, немалые шансы возглавить партию, но лично не устраивавшего никого.

Опасения Ленина относительно возможного раскола ЦК, изложенные им в знаменитом «Завещании» (которое принято называть «Письмом к съезду»), начали сбываться. В отсутствие первого вождя революции разгоралась подспудная и жестокая борьба за власть, за влияние в партии. Тройка лидеров, составивших основу сталинского «обруча», поставила своей целью изолировать и дискредитировать Троцкого, оттеснить его от главного пульта управления партией и страной. События форсировались, потому что нельзя было исключать вероятность того, что в случае своего выздоровления Ленин еще больше сблизится с Троцким, а это означало бы крах честолюбивых намерений как Сталина, так и Зиновьева с Каменевым. Не вызывает сомнений, что предложение Ленина, датированное 4 января 1923 года, о «перемещении Сталина» с поста генсека{680} в случае его (Ленина) выздоровления было бы быстро реализовано.