Дмитрий Волкогонов – Троцкий (страница 174)

Думаю, эта оценка Троцкого довольно упрощенна. Он олицетворяет и теорию, и практику большевизма, но в значительной мере – в сфере утопии. В области теории имя Троцкого всегда ассоциируется с перманентной революцией, а в области практики – с революцией мировой. Это были Великие Иллюзии, символом которых и стал погибший от рук сталинского убийцы революционер.

Троцкий, приводя в порядок свои архивы, чем он занялся в последний год жизни в Мексике с помощью приехавшего друга Росмера, наверное, мог часто переноситься мыслью в свое триумфальное прошлое. Оно тоже помогает нам понять: что осталось ныне от троцкизма. Целая папка содержит бумаги Президиума ЦИК СССР и Совета Народных Комиссаров. Троцкий помнит, как А. И. Рыков садился во главе длинного стола в Кремле, за которым рассаживались Г. В. Чичерин, Л. Б. Красин, Я. Э. Рудзутак, И. Н. Смирнов, В. В. Куйбышев, В. В. Шмидт, Н. П. Брюханов, Г. Я. Сокольников, Ф. Э. Дзержинский. Среди них усаживался и он, Троцкий, который часто пропускал заседания то по болезни, то по литературным делам, а чаще – по нежеланию заниматься «рутинными делами». Обычно на этих заседаниях присутствовали и Председатель СТО СССР Л. Б. Каменев, Председатель Госплана А. Д. Цюрупа, заместители Предсовнаркома И. Д. Орахелашвили и В. Я. Чубарь{1307}. Если роль Троцкого в революции и Гражданской войне выписана крупными буквами в летописи большевистского государства, то в мирных буднях кумир масс как-то быстро затерялся и не смог найти себя. Он преображался лишь тогда, когда его звали выступать на различные слеты, съезды, совещания, конференции. «Мирная» глава жизни Троцкого малозаметна, до той, однако, поры, пока он не втянулся во внутрипартийную схватку.

Целый массив документов, подготовленных для передачи в Гарвард, включал материалы I, II, III и IV конгрессов Коминтерна, письма Троцкого Кашену, Фроссару, Кэру, Трену, Монотту, десяткам других сотрудников международной коммунистической организации. Троцкий догадывался, что и высокие функционеры этой организации постепенно теряли свою независимость, а многие становились тайными сотрудниками НКВД. Но мог ли он, однако, думать, что даже такие лидеры Коминтерна, которых он лично знал, как Г. Димитров, М. Эрколи, Бела Кун, В. Коларов, потеряв всякую самостоятельность, покорнейше обращались к выродку и пигмею Ежову за разрешением открыть в Москве Клуб политэмигрантов по Фокинскому переулку, дом № 6{1308}. А Общество политкаторжан, его руководство, в котором формально состояли и «вожди пролетарской революции» И. В. Сталин, М. И. Калинин, К. Е. Ворошилов, Г. И. Петровский, П. П. Постышев, старые большевики – Р. С. Землячка, Г. М. Кржижановский, Н. К. Крупская, П. Н. Лепешинский, М. Н. Лядов, Ф. В. Ленгник и другие, регулярно докладывало тому же Ежову «о проделанной работе»{1309}. Даже М. Горький, поговорив со Сталиным по личной просьбе В. Фигнер, проинформировал об этом Ежова!{1310} На всякий случай…

Троцкий, разбирая бумаги и предаваясь воспоминаниям, как бы готовился к близкой кончине. Но даже зная, сколь далеко зашел «бюрократический абсолютизм» в СССР, не мог и предположить чудовищной степени всевластия политической полиции его страны, которая жила в условиях «полной победы социализма». В последние год-два своей жизни Троцкий чувствовал, что он «на излете», понимал, что если не агенты Сталина уберут его, то все равно долго ему не жить: длительная борьба с кремлевским диктатором износила его сильный организм до крайности. Росмеры вспоминали, что когда архив был разобран, Троцкий сказал:

– Приготовления позади. Я готов к самому худшему…

Изгнанник понимал, что Мексика – его последнее прибежище. Продолжая изобличать Сталина и его режим, рассылать циркуляры своим сторонникам во все концы, Троцкий все больше предавался воспоминаниям. Этому способствовало и то обстоятельство, что готовя новые материалы для «Бюллетеня», газет и журналов, он все больше страдал от недостатка информации об СССР. Поэтому во многих его статьях, посвященных актуальным темам современности, сплошь и рядом можно встретить аргументы, вынутые из теперь уже далекого прошлого. Чем больше Троцкий вглядывался в марево грядущего, тем чаще видел контуры давно ушедшего: беседы с Лениным, восторженные толпы на митингах, конную лаву всадников в буденовках, свой поезд, мрачный борт «Ильича», отплывающего на чужбину. Навсегда.

Если перелистать все написанное Троцким на Принкипо, во Франции, в Норвегии, Мексике, то внезапно открывается одна поразительная особенность: у Троцкого почти нет ностальгических строк о родине, земле своих предков, земле, где нашли успокоение родители, Нина, Сергей, другие родственники. Что это? Черствость? Может быть, прав Зив, когда утверждает, что «Троцкий нравственно слеп»?{1311}

Я думаю, здесь нечто другое. Троцкий провел более 20 лет в двух эмиграциях и изгнании. Он по натуре был космополитом и весь жил в сфере политической и идейной борьбы. Троцкий тосковал. Но тосковал… по революции. Даже для родины революция не оставила в сердце достаточно много места.

Он любил первые годы рождения большевистского общества – с 1917 по 1924-й – и враждебно смотрел на роковые 30-е. В первые годы после революции он был любим и почитаем, а время изгнания доносило эхо, гул презрения и ненависти к нему миллионов оболваненных людей, которыми сталинские функционеры научились великолепно манипулировать.

Чтобы представить, каким стало общественное сознание народа, достаточно пролистать подшивки советских газет за 30-е годы, просмотреть литературу тех лет. Один из трудовых героев того времени Алексей Стаханов в книжке «Рассказ о моей жизни» (на самом деле написал ее по заданию Москвы И. Гершберг) «вспоминал»: «Когда в Москве происходил процесс сначала Зиновьева – Каменева, потом Пятакова и его банды, мы немедленно потребовали, чтобы их расстреляли… В нашем поселке даже те женщины, которые, кажется, никогда политикой не занимались, и те сжимали кулаки, когда слушали, что пишут в газетах. И стар, и млад требовал, чтобы бандитов уничтожили. Когда суд вынес свой приговор и сказал от нашего имени, что троцкистов-шпионов надо расстрелять, я ждал газету, в которой будет написано, что они уже расстреляны. Когда по радио я услышал, что приговор исполнен, прямо на душе легче стало». Пионер сталинского движения не забыл и изгнанника, написав (точнее, за него написали): «Если бы эти гады попались к нам в руки – каждый из нас растерзал бы их. Но еще жива старая сволочь Троцкий. Я думаю, пробьет и его час, и мы рассчитаемся с ним, как полагается»{1312}.

Разве мог любить Троцкий то, во что превратилась его родина? Можно только представить, какие огромные муки вызывало в его сердце непрерывное поношение, брань, угрозы, доносившиеся до мексиканского бункера. Родина его отторгла, окончательно превратив в человека «без паспорта и визы». Не знаю, чувствовал ли Троцкий, что первые истоки этой слепой ненависти, беззакония и произвола родились в кратере революции? Понимал ли он, что пожинает плоды уродливого образования, семена которого сеял когда-то и сам? Ответить на этот вопрос трудно. Однако, когда Ягода и Дерибас в апреле 1924 года обратились в ЦИК СССР за разрешением внесудебных приговоров членам «группировки меньшевика М. И. Бабина», лицам, «проходившим по делу Абрикосовой, и 56 обвиняемым в шпионаже»{1313} (расстрел), ни Троцкий, ни его «соратники» не возражали… Семена беззакония быстро дают зловещие всходы. Правда, ухаживали за ними и лелеяли их уже другие.

Троцкий и его течение, отпочковавшись от «классического большевизма», право на «продолжение» которого узурпировал Сталин, исторически тоже ответственны за извращение идеи социальной справедливости, имя которой – социализм. Сталинизм, неосталинизм почти убили эту идею, но исчезнуть она не сможет никогда. В умах людей это будет не только выражением общественной утопии, но и надеждой на возможное осуществление идеи где-то в туманном грядущем. Троцкий же долгие годы боролся с тем, что когда-то сам создавал. Главная его заслуга – в непримиримой борьбе со сталинизмом.

Тоталитарный режим одного из самых страшных диктаторов на Земле смог добиться того, что долгие десятилетия в нашем сознании образ Троцкого и троцкизм ассоциировались с ренегатством, предательством и т. д. Эти стереотипы живы и сейчас. После моих первых публикаций о Л. Д. Троцком я получил тысячи писем, где едва ли не половина клеймила меня за воскрешение «убийцы и предателя». Даже спокойная и объективная попытка взглянуть в лицо прошлому воспринимается многими как отступничество.

Чему же тут удивляться, если в советском «Кратком политическом словаре», вышедшем накануне процесса слома тоталитарной системы, неудачно названного «перестройкой», троцкизм определялся как «идейно-политическое, мелкобуржуазное, враждебное марксизму-ленинизму и международному коммунистическому движению контрреволюционное течение, прикрывающее свою оппортунистическую сущность «левыми фразами»… Своими раскольническими действиями в рабочем и национально-освободительном движении троцкизм оказывает поддержку империалистической реакции»{1314}. Троцкистов как левую ветвь большевизма, делавшую ставку на всемирный характер начавшихся социальных изломов, с подачи Сталина превратили в «банду вредителей и шпионов».