Дмитрий Волкогонов – Ленин (страница 88)
Очень часто решения Политбюро предрешают выводы суда. Так, на его заседании было принято постановление «О главарях басмачей». Там сказано: «Обязать Средне‐Азиатское бюро ни в коем случае не выпускать из рук главарей басмачей и немедленно передавать их суду Ревтрибунала, имея в виду применение высшей меры наказания»[195]. Приговор окончательный. Членам Политбюро невдомек: окончательный приговор выносит только История.
Ленин лично занимается деятельностью ВЧК; следит за назначениями, снабжением, даже «техникой» реализации ею своих функций: охрану и надзор довести до совершенства (особые загородки, деревянные загородки, шкафы или загородки для переодевания, внезапные обыски; системы двойных и тройных внезапных проверок по всем правилам уголовно‐разыскного искусства и т. д. и т. д.)[196]. Читая эти строки, можно подумать, что их писал профессионал сыскной службы. Ленин не гнушался и сам давать указания на обыски и аресты.
«Т. Дзержинский!
…Не сочтете ли полезным провести ночью аресты по указанному адресу, т. е. в районном комитете?»[197]
И впрямь похоже на почерк профессионала‐руководителя контрразведки: даже указано с подчеркиванием, что арест полезно «провести ночью». Но нет, это указание подписано Лениным.
Ленин, как и любой жрец диктатуры, всегда подозревает в возможности утраты «секретов», раскрытии большевистских планов, происках заграницы против режима. Даже когда в связи с голодом в России в страну поехали иностранцы для организации раздачи продовольствия, это Ленину показалось опасным. Он пишет:
«Т. Молотов
Секретно
Ввиду договора с американцем Гувером предстоит приезд массы американцев. Надо позаботиться о надзоре и осведомлении.
Предлагаю ПБ постановить:
Создать комиссию с заданием подготовить, разработать и провести через ВЧК и другие органы усиление надзора и осведомление за иностранцами.
Состав комиссии: Молотов, Уншлихт, Чичерин. Право замены лишь членами партии и очень ответственными с согласия Молотова»[198].
Политбюро уже привычно выступает в роли полицейского органа.
Мы десятилетиями воспитывались на ленинской «доброте». Бесчисленные книги воспоминаний о Ленине пережевывают одни и те же хрестоматийные факты и примеры о ленинской заботе, простоте, безмерной доброте вождя. Известный историк Михаил Геллер в одной из своих работ приводит такой эпизод.
Вскоре после смерти Ленина Мария Ильинична рассказала трогательную историю о человеке, приговоренном к расстрелу в 1919 году и помилованном по указанию Ленина (подобный случай действительно имел место. –
– Скажите, – спрашивает Мария Ильинична, – в какой части света можно найти главу государства, который проявил бы столько внимания к человеку, совершенно для него незнакомому и чуждому?
М. Геллер проводит меткую историческую аналогию: Жюль Мишле ссылается на такой эпизод. В салоне придворной дамы Людовика XV сидел врач. Внезапно в салон вошел король и сразу же вышел. Врач при виде монарха вздрогнул и побледнел.
– Что с вами? – спросила дама. – Вы испугались?
– Конечно, – молвил врач. – Ведь это человек, который может приказать, чтобы мне отрубили голову.
– Помилуйте, король так добр…
Мишле видит в этом сказе причину Французской революции, которая свергла строй, при котором единственной гарантией, что человеку не отрубят голову, была лишь доброта короля…[199]
«Доброта» Ленина была особая, «революционная». Из Царицына сообщали, что некая Валентина Першикова разрисовала портрет Ленина, вырванный из какой‐то брошюры. Недремлющая губчека ее тут же арестовала. Ленин великодушен:
«Царицын, Мышкину.
За изуродование портрета арестовывать нельзя. Освободите Валентину Першикову немедленно, а если она контрреволюционерка, то следите за ней.
Предсовнаркома
Доброта добротой, но на всякий случай следить надо…
Ленин был тем человеком, который выдал ЧК индульгенцию на безгрешность. Фактически уже вскоре после революции контроль над карательными органами осуществлялся лишь Политбюро, а затем – только первым лицом в государстве и партии. Если возникал конфликт между ВЧК и какими‐либо государственными органами, Ленин неизменно вставал на сторону чекистов.
В декабре 1917 года председатель следственной комиссии при Петроградском Совете М. Козловский выразил протест ВЧК и написал письмо Ленину против «необоснованных расстрелов».
«Владимир Ильич,
Прошло несколько дней, как я сообщил Сталину, что я к его услугам. Однако Сталин медлит. Я прилагаю 8 дел, по коим мой протест заслушан в ЧК…
Я предложил пересмотреть вопрос о расстрелах всех полицейских, начиная с урядника и околоточного надзирателя… Например, ЧК принимает решение о расстреле соучастницы белогвардейской группы Сапожникова Крыловой. Данные – никаких, кроме того, что Крылова – жена Сапожникова… Часто решение «расстрелять» – без всякого расследования и обоснования (Кузьянова, Шустрова, Шмакова и др. Шмакова, например, только потому, что он «монархист»…)»
Ленин накладывает резолюцию: «Т. Сталин! Просмотрите и верните мне поскорее. Дзержинский мне сказал, что против этого совещания коллегия ВЧК вносит протест в ЧК.
Очень быстро ВЧК стала едва ли не главным атрибутом государства, которая наводила страх не только на «массы населения», но и на правоверных большевиков. Николай Васильевич Крыленко позже писал, что ВЧК быстро превратилась в наркомат, «страшный беспощадностью своей репрессии и полной непроницаемостью для чьего бы то ни было взгляда всего того, что творилось в ее недрах»[202].
Чувствуя рост глухой враждебности к ВЧК, Дзержинский с согласия Ленина вошел с предложением в ЦК РКП(б) о сокращении применения высшей меры наказания в губерниях без утверждения приговоров в Москве, самой ВЧК. Одновременно Дзержинский предлагает усиление применения ВМН (высшей меры наказания. –
Когда же была сделана попытка поставить репрессивную деятельность ВЧК под контроль Народного комиссариата юстиции, Дзержинский взбунтовался: «Отдача ВЧК под надзор НКюста роняет наш престиж, умаляет наш авторитет в борьбе с преступлениями, подтверждает все белогвардейские россказни о наших «беззакониях»… Это акт не надзора, а акт дискредитирования ВЧК и ее органов… ЧК находится под надзором партии»[204]. Дзержинский был неточен: уже и тогда партия не контролировала ВЧК. Этот карательный орган был подотчетен лишь первому лицу в партии. Таковой стала эта зловещая традиция.
Так постепенно, но весьма быстро ВЧК становится государством в государстве, имея право творить суд над любым гражданином по своему усмотрению.
Но наряду с ВЧК не сидели сложа руки и трибуналы (так были названы новые суды по аналогии с Великой Французской революцией). Как вспоминал Сергей Кобяков – защитник в революционном трибунале, «приговоры этих трибуналов не могли быть обжалованы ни в апелляционном, ни в кассационном порядке. Приговор никем не утверждался и должен был приводиться в исполнение в течение 24 часов…»[205].
Конечно, по своему размаху деятельность трибуналов не могла идти в сравнение с «эффективностью» и масштабами ВЧК, но тем не менее и эти суды лишали жизни тысячи людей, часто лишь за одну принадлежность к «эксплуататорскому» классу. Мы не располагаем обобщенной статистикой за республику, но хотели бы привести несколько красноречивых цифр частного порядка.
В 1921 году, когда Гражданская война начала затухать и боевые действия резко сократились, военные трибуналы по‐прежнему «трудились» не покладая рук и перьев. И хотя в 1921 году было расстреляно военнослужащих в несколько раз меньше, чем, допустим, в 1918 или 1919 году, размах революционного террора среди военных способен поразить воображение. Как докладывали Троцкому заместитель военной коллегии Верхтриба ВЦИК Н. Сорокин и заведующий учетно‐статистической частью Трибунала ВЦИК М. Строгович, в 1921 году было расстреляно военнослужащих: в январе – 360 человек, в феврале – 375, в марте – 794, в апреле – 740, в мае – 419, в июне – 365, в июле – 393, в августе – 295, в сентябре – 176, в октябре – 122, в ноябре – 11, в декабре – 187. Всего уничтожено бойцов и командиров в 1921 году 4337 человек….[206] И это в году, когда ветер победы наполнил паруса «красных» и все их военные поражения остались позади.
Иногда Ленин сам снисходил до указаний, как проводить тот или иной процесс. Так, на заседании Политбюро 27 августа 1921 года (был узкий круг; кроме Ленина присутствовали Троцкий, Каменев, Зиновьев, Молотов, Сталин) быстро, среди других, рассмотрели вопрос о предании суду барона Унгерна. Ленин предложил постановление, согласно которому следовало устроить публичный процесс, но с заранее известным и определенным концом – расстрелом.
Такие формулы следует читать без комментариев, ибо совсем непонятно: при чем здесь суд? Крови на руках Унгерна действительно много. Но решение Политбюро не имеет отношения к суду, а есть политическая команда. Властная и безапелляционная, как приговор. Ленин в этих трех строчках и следователь, и прокурор, и судья. Адвоката не требовалось.