Дмитрий Волкогонов – Ленин (страница 64)
Совсем недавно еще многие ленинские статьи, речи, брошюры пылали негодованием по поводу жестокостей полицейского режима самодержавия и буржуазии! Теперь же Ленин в неизмеримо больших масштабах насаждает репрессии, кары, слежку, пролетарский контроль, цензуру, реквизиции, ограничения свобод… Единственный аргумент, которым он везде пытается прикрыть беззаконие и революционный произвол, – это делается «в интересах масс» и осуществляется «самым передовым классом» – пролетариатом. Едва ли он не знает, что его аргументы – классическая демагогия, которая рано или поздно должна быть раскрыта и осуждена.
Ленин считал себя вправе дополнять, корректировать постановления Совнаркома. Им, например, собственноручно было написано дополнение к декрету СНК «Социалистическое отечество в опасности!». Стоит привести один‐два фрагмента этого полицейского документа.
«2. Каждый, принадлежащий к богатому классу или к состоятельным группам… обязан обзавестись немедленно
3. Неимение рабочей книжки или неправильное (а тем более лживое) ведение записей карается по законам военного времени.
Все, имеющие оружие, должны получить новое разрешение: а) от своего домового комитета; б) от учреждений… Без двух разрешений иметь оружие запрещено; за нарушение этого правила кара – расстрел.
Та же кара за сокрытие продовольственных запасов…»[261]
Так новая власть выполняла свои обещания создать «свободное общество», без угнетения, полицейщины, террора и сыска. Но Ленин не испытывал ни угрызений совести, ни элементарной неловкости за обман и демагогию. Правительство новых правителей – народных комиссаров сделало главной опорой чрезвычайные, карательные органы. Проницательные люди рассмотрели контуры страшной угрозы сразу. Горький, пока «не принял» революцию, был категоричен: «Ленин, Троцкий и сопутствующие им уже отравились гнилым ядом власти, о чем свидетельствует их позорное отношение к свободе слова, личности и ко всей сумме тех прав, за торжество которых боролась демократия». Слова автора «Буревестника» жестки и бескомпромиссны: «…Ленин не всемогущий чародей, а хладнокровный фокусник, не жалеющий ни чести, ни жизни пролетариата. Рабочие не должны позволять авантюристам и безумцам взваливать на голову пролетариата позорные, бессмысленные и кровавые преступления, за которые расплачиваться будет не Ленин, а сам пролетариат…»[262]
Среди людей, чувствовавших пришествие новой страшной власти, были не только мыслители, писатели, профессура, но и самые простые люди. Архивы сохранили для нас письма, которые получал Ленин в 1917‐м и в последующие годы. Среди них много откровенных, кричащих от душевной боли, выражающих интеллектуальную муку и страдание.
Вот что писал Ем. Павлов Ленину: он обвинял во всем комиссаров – людей в «кожаных куртках». Эти люди «курят перед вами фимиам и всеми мерами стараются втащить вас на такой пьедестал, откуда вам ничего не было бы видно, да и вы виднелись бы народу, как недосягаемое божество…»[263].
А вот что излагал в письме российскому вождю Н. Воронцов в то смутное время:
«…Все твои реформы свелись, в сущности, к следующим: 1) всеобщие каторжные работы с типичными признаками такого режима: уничтожение права свободного переезда, система пропусков, насильственное питание и обучение и т. д. Усовершенствование до возможных границ Охранного отделения (ЧК) и его распространение на всех граждан: система повальных обысков и отсутствие суда…» Автор полагает, что не исключено, что «труп Твой растащат по Москве как труп Самозванца…»[264].
Трудно сказать, дошли ли эти письма до главы российского правительства, но нельзя не согласиться, что еще в самом начале, у порога советской истории, многих ужасала перспектива, которую Ленин развернул перед великим народом, привыкшим за долгие столетия страдать, каяться, надеяться и снова страдать. Ленинская революция, большевистская власть зачерпнули для народа полной чашей мучения, окрашенные часто ложным пафосом первопроходчества к вечной справедливости как конечной цели.
В ряде случаев для поднятия авторитета новой власти Ленин прибегал к популистским приемам. По его предложению был принят декрет об окладах денежного жалованья членам правительства. СНК постановил: месячное жалованье народного комиссара – 500 рублей плюс 100 рублей на каждого неработающего члена семьи[265].
Но Ленин ведь знал: все это – верхняя часть айсберга. Комиссары получали особые пайки; в Москве быстро были разобраны «буржуазные» дачи, выделялись личные врачи. Уже с 1918 года стали практиковаться частые поездки для лечения и отдыха за границу. Партверхушка, которую в монопольно‐большевистском правительстве некому было критиковать, «своего» не упускала.
Сам Ленин часто в разгар каких‐либо событий брал на несколько дней отпуск и уезжал в Подмосковье. После октябрьского переворота, через два месяца, в декабре, Ленин взял пятидневный отпуск…[266]
Совет Народных Комиссаров штамповал декрет за декретом. Хотя и было провозглашено, что регулярная армия заменяется всеобщим вооружением народа, реальные войска были и регулярная армия оказалась необходимой. Ее нужно было создать, кормить, одевать, управлять ею. С остатками старой пришлось повозиться. Ленин подряд в течение нескольких дней в ноябре подписал ряд декретов об армии. В декрете «Об уравнивании всех военнослужащих в правах» СНК упразднил все чины и звания, титулы и ордена, офицерские организации, провозгласив, что «армия Российской республики отныне состоит из свободных и равных друг другу граждан, носящих почетное звание солдат революционной армии»[267]. Одновременно другим декретом вводилось: «выборное начало власти в армии». В рескрипте подчеркивалось, что армия подчиняется верховному выразителю воли народа – Совету Народных Комиссаров. Вся полнота власти в частях и соединениях принадлежит солдатским комитетам. Командный состав и все должностные лица в армии выбираются…[268]
Ленин, следуя абстрактным схемам, подобным теории об отмирании государства, своими декретами разрушал остатки военной организации. Не имея представления об особенностях военной системы, ее иерархической сути, связанной с единоначалием, комиссары в правительстве насаждали в полках и на кораблях анархию, революционный беспредел. Меня всегда поражала способность Ленина к бездумному экспериментированию, имея в руках как предмет бредовых опытов классы, государство, народы, армию.
Что хорошо усвоили большевики и чем постоянно пользовались неограниченно – это репрессии и реквизиции. Поступили жалобы, что некоторые воинские части плохо снабжаются, тут же, естественно, последовал декрет «Об увеличении пайка солдатам». Документом правительства предписывалось идти за решением вопроса не в Советы, а поступить «революционным путем – конфисковать средства у богачей». В декрете говорилось, что «Совет Народных Комиссаров еще раз напоминает, что только революционная самостоятельность и революционный почин… способны решить наболевший вопрос»[269].
Такого же порядка было постановление Совнаркома от 30 ноября 1917 года о реквизиции золота и о назначении премий тем, кто его «обнаружит». Предложение внесли Троцкий и Бонч‐Бруевич. Решили: лицам, которые «обнаружат» золото для реквизиции, донесут о его «наличии», причитается один процент рыночной цены…»[270].
Подписывая эти государственные бумаги, Ленин поощрял социальный произвол, морально развращал людей, подталкивал «бывших» к организованному сопротивлению, зажигал местные факелы гражданской войны, которые скоро сольются в один страшный пожар.
Во всех этих «починах» Ленину активно помогали левые эсеры. Председатель правительства после совещания в ЦК решил дать несколько портфелей народных комиссаров своим попутчикам. 9 декабря вопрос был рассмотрен на заседании СНК. Главное условие, поставленное перед левыми эсерами, – следовать «общей политике Совнаркома», то есть курсу большевистского ЦК. После долгого ночного совещания Свердлова с представителями левых эсеров было объявлено на заседании СНК «о достижении полного соглашения». В правительство вошли левые эсеры в качестве наркомов: А.Л. Коллегаев – земледелия, юстиции – И.З. Штейнберг, почт и телеграфа – П.П. Прошьян, местного самоуправления – В.Е. Трутовский, госимущества – В.А. Карелин, «без портфеля», но с решающим голосом – В.А. Алгасов, а несколько позднее пост народного комиссара получил еще один левый эсер – М.А. Бриллиантов[271].
Участь всех их в будущем печальна. Тот, кто не умер от тифа и других напастей лихолетья в Гражданскую войну, как Прошьян, или не уехал за рубеж, как Штейнберг, разделили в тридцатые годы трагическую участь Зиновьева и Каменева.
Пожалуй, это была редкая и, может быть, уникальная возможность социалистического плюрализма власти, хотя долгое сожительство большевиков с левыми эсерами было едва ли возможно. Но какой‐то шанс сдержать большевиков в их якобинстве, особенно если были бы приглашены в правительство и меньшевики, имелся. Впрочем, левые эсеры были, пожалуй, еще большими якобинцами, чем сами большевики.