Дмитрий Волкогонов – Ленин (страница 38)
Демократический февраль
В России все ждали революцию, и, тем не менее, для всех она оказалась внезапной. Правы те аналитики, которые утверждают, что существуют два основных источника Февральской революции: неудачная война и слабость власти. Обвал российской государственности произошел внешне неожиданно. Но ее устои подтачивались давно.
Что касается войны, то, несмотря на стратегические неудачи, положение России еще не было абсолютно безнадежным и катастрофическим. Германия сама была в тяжелейшем состоянии. Фронт стабилизировался вдалеке от столицы России и других жизненно важных ее центров. Брусиловский прорыв летом 1916 года вдохнул в людей веру в почетный исход войны. Дальновидные политики понимали, что стратегически Германия не может выиграть войну, особенно после того как Соединенные Штаты открыто и прямо займут место сражающейся державы на стороне Антанты.
Правда, надо отметить, что социал‐демократическая агитация основательно разложила армию, уставшую от войны. Начавшиеся «братания» на фронтах часто носили односторонний характер: нередко в русские окопы доставлялась немцами социал‐демократическая литература большевистского содержания, однозначно помогавшая больше кайзеровской Германии, чем российской армии.
Председатель Государственной думы в своих воспоминаниях пишет, что «симптомы разложения армии были уже заметны на второй год войны… Пополнения, присылаемые из запасных батальонов, приходили на фронт с утечкой на одну четверть… Иногда эшелоны, идущие на фронт, останавливались ввиду полного отсутствия личного состава, кроме офицеров и прапорщиков. Все разбегались…»[8]. Так эффективно работали агитаторы‐социалисты, бросая семена своей пропаганды на глубокое нежелание крестьян воевать. Большевики внесли свой весомый вклад в поражение русской армии.
Но в целом, несмотря на тяжелое положение, Россия еще далеко не исчерпала всех материальных и духовных ресурсов продолжать войну, которая в условиях германской оккупации российских пространств становилась для нее во все большей степени справедливой (тем более, что начала войну Германия).
Однако царский режим, ставший в известном смысле думским, проявил свою неспособность управлять государством в критической ситуации. Этому содействовало и решение императора 6 августа 1915 года сменить на посту главнокомандующего российской армией великого князя Николая Николаевича и занять этот пост самому. Почти весь Кабинет министров запротестовал, считая, что отъезд в Ставку царя «грозит крайнему разрушению России, Вам и династии Вашей, тяжелыми последствиями»[9]. Но царь был непреклонен. Самодержец как бы сошел с авансцены главных событий на периферию социальных действий, отдав столицу враждующим и продажным группировкам из своего окружения.
В силу извечной традиции Россия привыкла к государственному единоначалию, персонифицированному в облике конкретной личности. Политика «внутреннего мира», провозглашенная думой, в результате кризиса власти быстро рухнула.
Как вспоминал П.Н. Милюков, события в столице развивались совершенно стихийно. «После полудня 27 февраля у Таврического дворца скопилась многочисленная толпа, давившая на решетку. Тут была и «публика», и рабочие, и солдаты. Пришлось ворота открыть, и толпа хлынула во дворец. А к вечеру уже почувствовали, что мы (думский Временный комитет. –
Когда где‐то около дворца послышались выстрелы, часть солдат бросилась бежать, разбили окна в полуциркульном зале, стали выскакивать из окон в сад дворца. Потом, успокоившись, они расположились в его помещениях на ночевку… Временный Комитет Думы был оттеснен в далекий угол дворца… Но для нужд текущего дня обеим организациям, думской и советской, пришлось войти в немедленный контакт… Арестованные министры были переведены в Петропавловскую крепость…»[10]
Началось, как пишет А.И. Солженицын, «долгое безвременье», окончательно подточившее устои государственности, социальной стабильности и национального единства. Весь вопрос заключался в том, кто воспользуется создавшейся ситуацией. В общественном сознании господствовало понимание того, что выход из глубокого кризисного положения возможен лишь в результате определенных радикальных мер революционного характера. Некоторые приближенные царя расценивали обстановку как результат бессилия и безволия властей. Именно это обстоятельство, по их мнению, «вызвало» революцию. Великий князь Александр Михайлович менее чем за месяц до отречения царя от престола писал ему с горечью: «Мы присутствуем при небывалом зрелище революции сверху, а не снизу»[11].
Ленин в далеком Цюрихе не знал нюансов российской ситуации, ведь он уже находился в эмиграции целое десятилетие. Эмигрантская жизнь, помимо прочего, отторгает человека от родины, как бы он о ней ни тосковал. Поэтому, когда Ленин 2 (15) марта получил сообщение о победе революции в Петрограде, он был потрясен неожиданностью: грядущие события ему казались исторически близкими, но он и предполагать даже не мог, что они свершатся столь быстро! А первым сказал ему о революции Моисей Бронский, такой тихий, незаметный польский социал‐демократ из Лодзи. Ничего сам, мол, толком не знает, но что есть телеграммы из России о революции – «это точно». Ленин с Бронским походили по всем местам Цюриха, где могли что‐то конкретно узнать, но везде лишь говорили: в Петрограде революция. Министры арестованы. Толпы народа запрудили улицы…
Ленин возбужденный вернулся домой; надо что‐то предпринимать. В последнее время он частенько писал о делах и революционных перспективах у швейцарских социал‐демократов… Каким это все показалось сейчас далеким и надуманным!
Энергично расхаживая из угла в угол небольшой квартиры в Цюрихе, Ленин, находясь в состоянии потрясения, бросал Надежде Константиновне, спокойно сидевшей в старом креслице:
– Потрясающе! Вот это сюрприз! Подумать только! Надо собираться домой, но как туда попасть? Нет, это поразительно неожиданно! Невероятно!
Немного успокоившись и остыв от восклицаний, Ленин садится за письменный стол и пишет свое первое письмо после сенсационного известия Инессе Арманд в Кларан, в котором сообщает о победе революции в России:
«Мы сегодня в Цюрихе в ажитации; от 15.III есть телеграмма в «Züricher Post» и в «Neue Züricher Zeitung», что в России 14.III
Коли не врут немцы, так правда.
Что Россия была последние дни
Я вне себя, что не могу поехать в Скандинавию!! Не прощу себе, что не рискнул ехать в 1915 г.!»[12]
Спустя всего несколько недель после его заявления, что он, возможно, и не доживет до «грядущей революции», Ленин самоуверенно заявляет, что ясность в том, что Россия была «накануне революции», для него «несомненна». Как и большинство политиков, он совсем не считает нужным помнить и тем более следовать тому, что провозгласил ранее.
Пишет телеграмму Зиновьеву в Берн и предлагает тому немедленно приехать в Цюрих. Одновременно отправляет письмо Я.С. Ганецкому: «Необходимо во что бы то ни стало немедленно выбраться в Россию, и единственный план – следующий: найдите шведа, похожего на меня. Но я не знаю шведского языка, поэтому швед должен быть глухонемым. Посылаю Вам на всякий случай мою фотографию…»[13]
Задача Ганецкому поставлена непосильная: найти человека, похожего на Ленина, и еще плюс к этому немого… Ленин вообще любил выдвигать труднорешаемые задачки: например, зажечь пожар мировой революции. Вскоре, естественно, от поиска «немого шведа» отказались. Начались энергичные поиски безопасных путей проезда Ленина и группы большевиков из Швейцарии в Россию.
А вести из Петрограда между тем приходили совсем необычные, потрясающие, ошеломляющие. Отрекся от престола царь. А затем и его брат Михаил. Сколько Ленин выпустил ядовитых стрел непосредственно в Николая II! А сейчас этот бывший уже монарх отрекается в пользу Михаила, а тот, в свою очередь, издает рескрипт:
«…прошу всех граждан державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему и облеченному полнотой власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа.
Петроград, 3 марта 1917 г.
Ленин напряженно вчитывался в сообщения газет, узнавая состав Временного правительства, образовавшегося после Февральской революции. Фамилии Г.Е. Львова, П.Н. Милюкова, А.И. Гучкова, Н.В. Некрасова, А.И. Коновалова, М.И. Терещенко, А.А. Мануйлова, А.И. Шингарева, А.Ф. Керенского вызывали у него саркастическую улыбку: «Буржуазия успела втиснуть свои зады в министерские кресла». У Ленина ни минуты не было сомнений в том, что эти либералы ничем не лучше царя. Их приверженность демократическим идеалам он расценивал не больше как стремление «одурачить народ».