Дмитрий Волкогонов – Ленин (страница 159)
Ленин все чаще думал о вечности, которая поглотит его, и, естественно, интересовался, что говорят и пишут о нем. Будучи больным, он перечитал статью Горького «Владимир Ильич Ленин», спрашивал статью Троцкого «Национальное в Ленине», выискивал хвалебное упоминание его имени в статьях Бухарина, других соратников, стал просить читать ему письма и телеграммы (чего раньше не наблюдалось) из различных уголков России с пожеланиями выздоровления и дифирамбами в его адрес. Ленин, видимо, задумывался: каким он останется в памяти людей, что он им дал, чего он добился?
Давно замечено, что люди, которые ощущают, что их земной путь подходит к концу, как бы подводя итоги жизни, возвращаются вновь и вновь к памятным событиям и датам. Интересные наблюдения на этот счет содержатся в работе Б. Равдина «История одной болезни». Ленин вспоминал прошлое, знакомых, повороты, которые он так часто делал. Люди, прошедшие на экране его жизни, все были связаны с революционным делом: друзья или враги. Личного в его отношениях было мало (разве к жене, И. Арманд и к матери).
Виктор Чернов верно подметил, что Ленин соратникам «легко прощал их ошибки, даже их измены, хотя порой задавал им хорошие головомойки, чтобы возвратить «на путь истинный»: злопамятства, злобности в нем не было; но зато враги его дела для него были не живыми людьми, а подлежащими уничтожению абстрактными величинами; он ими не интересовался; они были для него лишь математическими точками приложения силы его ударов, мишенью для постоянного, беспощадного обстрела. За простую идейную оппозицию партии в критический для нее момент он способен был, не моргнув глазом, обречь на расстрел десятки и сотни людей; а сам любил беззаботно хохотать с детьми, любовно возиться с щенками и котятами»[37].
У него было время пристально посмотреть на свою жизнь как бы со стороны, философски оценивающе. Но нет ни одного признака и даже намека в его последних беседах, записках, статьях, что он в чем‐то раскаивался. Ошибки, просчеты, неудачи Ленин считал естественными элементами революционного процесса. Он никогда не жалел, что похоронил социал‐демократию в России, пресек в зародыше поползновения либералов к парламентаризму, ничем не выдал своего сожаления о бесчеловечном физическом уничтожении династии Романовых, расстреле Каплан, разгроме союзников‐эсеров, запрещении всей небольшевистской печати, чудовищном церковном погроме, изгнании из отечества цвета российской интеллигенции, разрушении губернского устройства России, разбазаривании огромного количества национальных богатств на мировую революцию… Ленин никогда не сожалел о том, о чем скорбели и скорбят подлинные российские патриоты. Цель была для него универсальным и вечным оправданием. Что не вписывалось в прокрустово ложе его схем, он с легкостью предавал коммунистической анафеме.
Ленин был как бы рожден для такой власти: решительной, беспощадной, идеологизированной. Болезнь постепенно, но неумолимо отодвинула вождя от рычагов управления, которые были его высшей целью, но целью не личной, а классовой. До марта 1923 года Ленин не терял надежды на возвращение, но она просто в одночасье рухнула в начале той далекой весны.
Долгая агония
Ленин в конце жизни уже не был режиссером собственной судьбы.
Профессор В. Крамер в своих воспоминаниях отмечает, что к марту 1923 года надежды на выздоровление все еще сохранялись. Хотя уже в феврале вновь отмечались «сперва незначительные, а потом и более глубокие, но всегда только мимолетные нарушения в речи… Владимиру Ильичу было трудно вспомнить то слово, которое ему было нужно, то они проявлялись тем, что продиктованное им секретарше он не был в состоянии прочесть, то, наконец, он начинал говорить нечто такое, что нельзя было совершенно понять»[38].
Лучшим «переводчиком» для него была Надежда Константиновна, которая с поразительным стоицизмом несла свой мученический крест.
После того памятного разговора по телефону Сталин больше ее не беспокоил, он просто не замечал Крупскую. Теперь Генеральный секретарь, мало веря в выздоровление вождя, явно тяготился обязанностями по контролю за его лечением. Известно, что 1 февраля 1923 года он демонстративно зачитал на заседании Политбюро свое заявление с просьбой освободить его от полномочий «по наблюдению за исполнением режима, установленного врачами для т. Ленина». Ответ партийной коллегии был единогласным: «Отклонить»[39].
В начале марта 1923 года Ленин был увлечен так называемым «грузинским делом». Конфликт между группой Мдивани и Закавказским крайкомом РКП расшатывал только что созданный союз республик. Ленин не был согласен с Мдивани, но в настоящий момент видел большую опасность не в местном национализме, а в великодержавном шовинизме, позицию которого в этом вопросе заняли Г.К. Орджоникидзе, Ф.Э. Дзержинский и И.В. Сталин.
Придавая особое значение национальному вопросу, Ленин продиктовал записку Троцкому с просьбой «взять на себя защиту грузинского дела на ЦК партии. Дело это сейчас находится под «преследованием» Сталина и Дзержинского, и я не могу положиться на их беспристрастие»[40]. Троцкий, однако, ссылаясь на болезнь, уклонился от выполнения этой последней просьбы к нему вождя. «Второй человек» в русской революции понимал, что браться за «грузинское дело» – это значит идти на прямой, открытый конфликт с Генеральным секретарем. Троцкий просто выжидал.
На другой день, узнав об отказе Троцкого, Ленин продиктовал последнее в своей жизни письмо П.Г. Мдивани, Ф.Е. Махарадзе и другим: «Всей душой слежу за вашим делом. Возмущен грубостью Орджоникидзе и потачками Сталина и Дзержинского. Готовлю для вас записки и речь»[41]. Он еще не знает, что не только не будет этой «записки и речи», не будет почти ничего, что напоминало бы окружающим прежнего решительного, энергичного и властного Ленина.
Но накануне, 5 марта, произошло одно внешне незаметное, но важное событие. Ленин был возмущен поведением Сталина в «грузинском деле»; к тому же он припомнил диктаторские замашки генсека, поставившие его, Председателя Совнаркома, в положение «домашнего ареста».
Он, как обычно, обсуждал волнующие его вопросы с Крупской. Ленин не забыл о своем «секретном письме» в отношении его соратников и особенно Сталина, а здесь еще это «грузинское дело». Этот обрусевший «национал» может серьезно испортить ситуацию. Слушая довольно бессвязную речь мужа, Крупская не выдержала и рассказала о выходке Сталина в декабре 1922 года, два с половиной месяца назад…
В своих записках Мария Ильинична Ульянова отметила детали этого уже ушедшего далеко в прошлое инцидента: «Сталин вызвал ее (Н.К. Крупскую. –
Ленин быстро возбудился и, несмотря на уговоры Крупской не делать этого, видимо, в этот же день продиктовал письмо, окончательно определив свое отношение к Генеральному секретарю.
«Товарищу Сталину.
Строго секретно. Лично.
Копия тт. Каменеву и Зиновьеву.
Уважаемый т. Сталин.
Вы имели грубость позвать мою жену к телефону и обругать ее. Хотя она Вам выразила согласие забыть сказанное, но тем не менее этот факт стал известен через нее же Зиновьеву и Каменеву… Поэтому прошу Вас взвесить, согласны ли Вы взять сказанное назад и извиниться или предпочитаете порвать между нами отношения.
С уважением,
Больной вождь до предела обостряет отношения с Генеральным секретарем, делает свою жену на все оставшиеся годы объектом недоброжелательных выходок Сталина. Хрупкая, болезненная конструкция ленинских сосудов в эти дни вновь испытала высокую перегрузку, которой она не выдержала.
Как пишет В. Крамер, имевшиеся постоянно нарушения речи и параличи конечностей «повели 6 марта, без всяких видимых к тому причин, к двухчасовому припадку, выразившемуся полной потерей речи и полным параличом правых конечностей»[44]. Врачи, конечно, едва ли знали тогда о драме отношений вождя партии и ее Генерального секретаря. Вокруг Ленина хлопочут врачи, а Сталин передает через М.А. Володичеву свой ответ Ленину, который, однако, едва ли был ему зачитан из‐за резкого обострения болезни.
Сталин, получив письмо о фактическом разрыве отношений с Лениным, ведет себя со своим больным патроном почти дерзко. На трех страничках, вырванных из служебного блокнота со штампом «Секретарь Центрального Комитета И.В. Сталин», генсек 7 марта фактически дезавуирует сказанное Крупской, ибо, как он пишет, всего‐навсего ей якобы сказал: «…Вы, Н.К., оказывается, нарушаете этот режим. Нельзя играть жизнью Ильича и пр.». Сталин продолжал: «Я не считаю, чтобы в этих случаях можно было усмотреть что‐либо против или непозволительное предприн. против Вас…»
В конце письма Сталин, в весьма неуважительном тоне, резюмирует:
«Впрочем, если Вы считаете, что для сохранения «отношений» я должен взять назад сказанные выше слова, я их могу взять назад, отказываясь, однако, понять, в чем тут дело, где моя вина и чего собственно от меня хотят.