Дмитрий Воеводин – То, что важно (страница 6)

С того вечера она вглядывалась в окружавших ее людей с любопытством, хоть и брезгливым. И интуитивно начала понимать, что каждый цвет органа что-нибудь да значил. Самые неприятные и отталкивающие цвета обычно были у людей с мрачными непроницаемыми лицами, кожа на которых тоже приобрела неестественный пергаментный оттенок. От них Нина старалась отойти подальше, по-детски пугаясь, а потом еще долго пробовала на вкус новое для нее чувство взрослой грусти, которое, казалось поселилось внутри навсегда.

Случай, который эту грусть помог если не побороть, то слегка укротить, произошел у магазина, где она ждала задержавшуюся на кассе мать. Внимание ее привлек отчаянно плешивый и шелудивый пес, привязанный к перилам – тоже кого-то ждал. Два почерневших, будто на негативе, камешка почек болтались внутри животного, очевидно причиняя ему сильную боль, от которой собака визгливо поскуливала. Нина почувствовала было привычную волну беспомощной грусти, которая начала подниматься внутри, и инстинктивно дернула рукой, словно отгораживаясь или гладя издалека животное, как вдруг почувствовала пальцами что-то, словно волну плотного воздуха. Пес замолк, прислушиваясь к ощущениям, а Нина вновь увидела новое – белесый, похожий на медузу, неровный купол, который возник над плешивой головой. Почки пса сменили свой цвет с отчаянно-черного на сероватый, сам он немедленно опорожнился на газон едкой смесью и далее сидел мирно, не чувствуя боли, а девочка удивленно смотрела на белое, возникшее над собачьей головой, свечение – зонтик – которое никак не рассеивалось и передвигалось с животным, куда бы оно не шло.

Придя в себя, Нина почувствовала сильную слабость и холодный пот, выступивший на лбу и висках, а воздуха почему-то не хватало и пришлось делать глубокие вдохи, от которых сразу закружилась голова. Мама Маша, выйдя из универмага, с тревогой кинулась трогать лоб бледной дочери и причитать о том, что и сама по молодости в обмороки падала. Домой шли медленно, но и тут Нина смогла рассказать все только сестре. Та, как обычно, слушала молча, не особо веря, но и значения никакого не придавая – списывала на легкую неопасную придурь.

Вторым случаем, который определил дальнейшую судьбу девочки, стало празднование новой должности отца – ему дали весь заводской автопарк. Супруги Трифоновы, хоть и не употребляли совсем, гостей считали своим долгом накормить и напоить как у людей принято. Знакомых к тому времени у них в городе стало куда больше – и в праздничный ужин стол на ломился от дефицитной еды и запотевших бутылок с водкой – какие были с этикетками, а какие и без – старые деревенские связи…

Торжество шумело, и заиграл баян, который отец извлек из потертого чемоданчика, и даже пластинки ставили на проигрывателе, некоторые на иностранных языках. Непонятные сыр и колбаса расплывались по согретым в духоте комнаты тарелкам, а салаты и горячее и вовсе превращались в теплое месиво, и торт с розочками с крепким чаем подоспел к одиннадцати, когда мужчины промахивались уже бычками мимо стоявшей на балконе банки-пепельницы, а вспотевшие щеки всех без исключения дам залоснились под слоями пудры.

Нина и не хотела ничего такого – она и думать не могла, что водку наливают иногда в стаканы. Вышла из детской до кухни, чтобы глотнуть воды, поморщилась на запах табака, который вперемешку с ледяным воздухом шел с балкона, и, увидев стакан с прозрачной жидкостью, хлебнула. Рядом стояла супруга одного из отцовских сослуживцев – успела схватить ее за руку. Успела подумать о том, что снова, как тогда, за гаражами, сильно обожгло нёбо, уловить нарастающую панику и нехватку воздуха, а закрыв глаза – снова увидела мерцающий во тьме экран.

На экране она наблюдала довольно отвратительное зрелище – лежавшую на странном столе в кафельной комнате женщину – она же ее и держала за руку там, снаружи – с широко раздвинутыми ногами. Нина скривилась – очень все это было неприглядно, но потом глянула еще разок и уже не могла отвести глаз, видя рождение новой жизни и отчего-то понимая, что присутствует тут какая-то неправильность, может быть из-за таких громких, как из громкоговорителя, мыслей державшей ее за руку тетки «Лишь бы не догадался».

Вынырнув начав дышать, Нина открыла глаза и нарочито беззаботно махнула рукой:

– Голова закружилась! А вы, теть Надь, беременная, да?

И удалилась обратно в комнату, не видя побелевшего лица гостьи.

Поздней ночью, уже когда все разошлись и Нина кратко успела рассказать о произошедшем, когда обе сестры лежали в типовых кроватях, Лиза впервые, кажется, спросила, чтобы подыграть в эту странную игру, которую младшая бросать не собиралась:

– Нин… А кто это тебе показывает, как думаешь?

– Не знаю, – Нина не думала об этом, и мысль о том, что оно не само по себе, а кто-то показывает, ее слегка встревожила. – Может я просто… Такая.

– А почему именно это показывают? Про смерть там всякое такое… Про рождение.

– Не знаю. Самое важное, может. То, что интереснее всего.

– А обязательно, – Лиза поискала слово, – пить?

Нина вздохнула:

– Не знаю… Просто так я разве что болячки вижу… А тут совсем неизвестное показывают.

Лиза подумала перед тем, как сказать следующее:

– Нин, ты только не это… Ну. Не пей больше, наверное, ладно? А то станешь как Валерчик…

Нину передернуло и она отвернулась к стене.

***

Разные школы все же развели девочек. У Лизы к тому же началась новая, странная – личная! – жизнь, и кудри, и платья, и приходила она чуть позже, чем обычно позволяли родители, но не так, чтобы отец устроил скандал – оставалась прилежной во всем. Из той самой компании, гаражной, смешной Никита стал особенно часто провожать до дома.

Нина новых друзей заводила постепенно, и не говорила много про то почему перевелась. Кратко объясняла: «Драка». В новую школу идти было на двадцать минут дольше, и все это время ее занимала одна мысль – как жить. Способность «лазать» – так они с сестрой называли это занятное упражнение – вызывала у нее с одной стороны пугливый восторг, а с другой тоску непонятного предчувствия. Страх увидеть неприятное, как тогда, за гаражами, или неприглядное, как на застолье.

Выковалась, тем не менее, новая компания в новой школе – не из приличной верхушки, с этими каши не сваришь, а из серединки, той, где и выпивали, и кожа была чуть грубее, а глаза – взрослее.

Разговоры с сестрой постепенно сходили на нет – успеваемость стала сильно разниться, а общих друзей у них больше не было. Сознание Нины уплывало далеко при попытках объяснить ей любую точную науку и пробуждалось лишь на литературе, где было много неведомого, а для того, чтобы взглянуть на мысли людей, не надо было делать ничего необычного или предосудительного – знай себе книги читай. Вторым любимым предметом ее оставалась биология – знания о человеческом теле были малы, ущербны, и никак не натягивались на яркие картинки, которые она теперь видела почти постоянно. Впрочем, это не мешало ей накидывать невесомые зонтики-медузы, когда никто не видел, на особенно приятных ей людей. На характерное подергивание руки некоторые успели обратить внимание, а самые громкие – даже пошутить на эту тему, мол, эпилептичка, и не из-за этого ли выгнали из предыдущей школы.

Особенно пугающим оставался таинственный телевизор. Нина уже точно знала, что в отдающую дурнотой темноту ее может отправить только алкоголь – оттого и делалось страшно, пить она и тогда не могла, и позже не научилась. Хоть и знала, что нужно совсем немного. Она подошла однажды к Славику – независимого вида парню из одиннадцатиклассников, который, по слухам, мог достать почти все, и сделала заказ. Славик, в будущем успешный до пули коммерсант, сработал четко – бутылка появилась у Нины через день, она ее бережно укрыла в портфеле, а дома сложила под кровать, за стопку старых учебников. Очень редко, исключительно когда родители уезжали проведать деревню, куда отца стало тянуть особенно сильно в последний год, она могла достать бутылку с прозрачной жидкостью, капнуть на дно пластиковой яркой кружки и, зажмурившись, глотнуть. Лиза иногда стояла рядом, неодобрительно хмурясь – она до конца не поверила в сестрин дар и считала все это предвестником какой-то нехорошей болезни или поломанной судьбы – водка у нее прочно ассоциировалась со смрадом подъездов и неухоженных жилищ некоторых из одноклассников.

Темнота опускалась как по щелчку, а потом показывалось неведомое, не всегда про знакомых Нине людей. Уже пару минут спустя, выбираясь обратно в поражавшую своей материальностью жизнь, девочка слабела, оседала на пол, иногда ее тошнило, а однажды даже пошла носом кровь.

– Чего ты туда лазаешь, а? – почти плакала Лиза, проклиная младшую, но та лишь вяло отмахивалась.

– Потому что интересно.

В очередной раз, впрочем, экран показал ей не непонятные осколки жизни других людей, а человека близкого. Почему-то выглядело это как кинохроника, кадры прерывались, путались. Был гроб, и толпа людей вокруг него, а еще была плачущая мать, и они сами с Лизой стояли там, и, внезапно поняв, кто там лежит, в обитом красным гробу, она впервые пожалела, что не слышит звука и разговоры людей у гроба, не знает почему там все так случилось, но когда отец вернулся наутро из деревни, ее рука дергалась почти весь день – никакой хвори она в нем не видела, но кидала одной лишь ей видимые зонтики-щиты один за другим, не останавливаясь, только чувствуя снова ту глухую тоску, которой стала недавно бояться.