Дмитрий Воденников – Иван Бунин. Жизнь наоборот (страница 26)

19

Ну что ж, их теперь много будет, этих слез. Не у одного Бунина.

Тут все смешается – и Москва, и Одесса.

Комитеты, союзы, домкомы. Они растут как грибы, и все ядовитые. Ядовитые же грибы иногда бывают очень красивыми, а некоторые, наоборот, всем видом своим бледным говорят: не трожь меня, убью. Но грибы не едят друг друга, а комитеты и союзы друг друга пожирают.

И вот уже откуда-то из шариковских, швондеровских глубин (кстати, как, интересно, Бунин относился к Булгакову? Вроде ничего про него не говорил, зато один раз у автора «Белой гвардии» мелькает в романе показательная деталь: там Елена, держа на коленях раскрытую книгу, читает бунинское: «Мрак, океан, вьюга»), из этого океана и мрака человеческих толп всплывает и дикий «новояз».

…образовался совсем новый язык, «сплошь состоящий из высокопарнейших восклицаний вперемешку с самой площадной бранью по адресу грязных остатков издыхающей тирании…».

Как и во время французской революции.

Все это повторяется потому прежде всего, что одна из самых отличительных черт революций – бешеная жажда игры, лицедейства, позы, балагана. В человеке просыпается обезьяна.

Впрочем, обезьяна была в человеке всегда, только рядилась во фрак и платье с голыми плечами. В «Господине из Сан-Франциско», написанном в 1915-м, это уже стало очевидным.

В самом низу, в подводной утробе «Атлантиды», тускло блистали сталью, сипели паром и сочились кипятком и маслом тысячепудовые громады котлов и всяческих других машин, той кухни, раскаляемой исподу адскими топками, в которой варилось движение корабля, – клокотали страшные в своей сосредоточенности силы, передававшиеся в самый киль его, в бесконечно длинное подземелье, в круглый туннель, слабо озаренный электричеством, где медленно, с подавляющей человеческую душу неукоснительностью, вращался в своем масленистом ложе исполинский вал, точно живое чудовище, протянувшееся в этом туннеле, похожем на жерло. А средина «Атлантиды», столовые и бальные залы ее изливали свет и радость, гудели говором нарядной толпы, благоухали свежими цветами, пели струнным оркестром. И опять мучительно извивалась и порою судорожно сталкивалась среди этой толпы, среди блеска огней, шелков, бриллиантов и обнаженных женских плеч, тонкая и гибкая пара нанятых влюбленных: грешно скромная, хорошенькая девушка с опущенными ресницами, с невинной прической и рослый молодой человек с черными, как бы приклеенными волосами, бледный от пудры, в изящнейшей лакированной обуви, в узком, с длинными фалдами, фраке – красавец, похожий на огромную пиявку. И никто не знал ни того, что уже давно наскучило этой паре притворно мучиться своей блаженной мукой под бесстыдно-грустную музыку, ни того, что стоит гроб глубоко, глубоко под ними, на дне темного трюма, в соседстве с мрачными и знойными недрами корабля, тяжко одолевающего мрак, океан, вьюгу…

Опять эта тема корабля, сипа воды и стука волн. Тема огромной водной машины. Потом эта тема откликнется темой машины куда поменьше – всего лишь грузовик. Но он тоже страшен, бездушен и наполнен по самый кузов, как корзина грибами, человеческой гогочущей массой.

Бунин в «Окаянных днях»:

Грузовик – страшный символ: революция связалась с этим ревущим и смердящим животным, переполненным истеричками, похабной солдатнёй и отборными каторжанами.

О, если бы только грузовик. Против окон стоит босяк-«красный милиционер», «и вся улица трепещет его». «Золотой сон» в том, «чтобы проломить голову фабриканту, вывернуть его карманы и стать стервой, еще худшей, чем этот фабрикант».

Ненавистный Бунину и предсказанный Мережковским грядущий хам у Хлебникова улюлюкает, чует и жует поживу, ему сладостна хриплая беспомощность жертв:

Знатных старух, Стариков со звездой, Нагишом бы погнать, Ясноликую знать. Все господское стадо, Что украинский скот, Толстых, седых, Молодых и худых, Нагишом бы все снять, И сановное стадо, И сановную знать, Голяком бы погнать, Чтобы бич бы свистал, В звездах гром громыхал. Где пощада? Где пощада? В одной паре с быком Господа с кадыком, Стариков со звездой Повести голяком И погнать босиком, Пастухи чтобы шли.

Там потом – еще страшнее. Вот что говорит – прачка:

Я бы на живодерню На одной веревке Всех господ провела Да потом по горлу Провела, провела! Я белье мое всполосну, всполосну! А потом господ Полосну, полосну! И-их! – Крови лужица! – В глазах кружится! Чтобы лучше целоваться И шептать ответом «да», Скоро в тени одеваться Будут господа.

Отвратительные для Бунина новые герои Блока:

Ужь я времячко Проведу, проведу… Ужь я темячко Почешу, почешу… Ужь я семячки Полущу, полущу… Ужь я ножичком Полосну, полосну!..

Бунин говорит безжалостное про народ (которым так клялись и до и будут клясться впредь):

Народ сам сказал про себя: «из нас, как из дерева, – и дубина, и икона», – в зависимости от обстоятельств, кто это дерево обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачев.

По вечерам начинается мистерия: по странно обезлюдевшим улицам (как декорация к спектаклю)…

…на автомобилях, на лихачах, – очень часто с разряженными девками, – мчится в клубы и театры ‹…› красная аристократия: матросы, карманные воры, уголовные злодеи, бритые щеголи во френчах ‹…› все с золотыми зубами и большими кокаинистическими глазами. Завоеватель шатается ‹…› плюет семечками, «кроет матом»…