Дмитрий Воденников – 33 отеля, или Здравствуй, красивая жизнь! (страница 57)
Сам не заметив, как заснул, проснулся внезапно с ужасающей догадкой. А вдруг это… Не может быть. Я боялся себе поверить… С кем он говорил, кого он звал, может быть, он произносил имя? Да. Да! Когда уже почти заснул, он несколько раз отчетливо произнес имя. И это было мое имя. Неизвестный человеческий голос в ночи несколько раз позвал меня по имени: “Жан! Жан!” – стонал он и умолял хоть о едином звуке голоса, просил меня поговорить с ним. Но откуда он мог знать мое имя, если мы даже не видели друг друга? Подсмотрел у портье? Не исключено. Тише! Чей это голос, чей это голос звучит сейчас? Он только что сказал “Тише!”. Кому он это сказал? Тот же голос неведомого постояльца. И как хорошо, как спокойно сразу стало на душе, будто оттаяла вековая мерзлота молчания. Снова оттаяла и вобрала меня в теплое лоно людское, отзывчивое живое словесное лоно. Кто это говорит? Не знаю и не хочу об этом думать. Хочу слышать, и слышать, и слышать человеческий голос.
Майя Туровская
Призрак «Беролины»
Я нечасто бываю теперь в Берлине, еще реже попадаю в Берлин Восточный, когда – то огороженный Стеной. Но не так давно, оказавшись на Карл-Маркс-аллее, на траверсе знаменитого Алекса – иначе Александр-плац, – задержалась у хмурого кинотеатра “Интернационал” (на моей памяти в социалистические времена едва ли когда заполнявшегося). За спиной кинотеатра, на параллельной улочке, где теперь торчала какая-то псевдоготическая – с иголочки – Управа, некогда возвышался хорошо мне знакомый интеротель “Беролина”.
“Беролины” больше нет, от нее пропал и след…
Меж тем в ранние шестидесятые годы, когда мы готовили фильм “Обыкновенный фашизм”, и Михаил Ильич Ромм посылал нас с соавтором Юрой Ханютиным в ГДР на поиски детских рисунков и фотографий времен нацизма, именно “Беролина” и была главной гостиницей, в которой полагалось останавливаться посланцам Большого брата, в том числе командировочным с “Мосфильма”.
Мы, однако, столь мало были уверены в своем соцпервородстве, что Юра предпочитал захватить с собой из тогдашней “Березки” блок “Мальборо” или “Кэмэл” (купленный на сертификаты, заработанные в той же Гэдээрии) для “вступительного сувенира” на рецепции. Подлая, а в данном случае не нужная советская привычка. Впрочем, Юра клал сигареты на стойку сам – у меня за всю жизнь не хватило мужества на “взятку”…
Зато группа фильма “Освобождение” (помнит ли кто его теперь?) на наших глазах шумно входила в “Беролину”, увешанная покупками, – фильм был “государственный”, и группа чувствовала себя в нужном статусе для главного интеротеля страны…
Тринадцатиэтажная гостиница была построена как визитная карточка ГДР; она демонстрировала самосознание социалистической Германии, ее эстетику и – неявно – ее политику. Безусловно, “Беролина” была больше чем отель, – она была витриной и – необъявленно – форпостом социализма в Европе.
Построенную в 1953-м “Беролину” – сколь я ее помню – можно, однако, назвать “шестидесятницей”. В моду входили натуральные материалы и прямоугольный – откликавшийся рациональным идеалам конструктивизма – стиль.
Начиная с массивных, стеклянных панелей, плавно раздвигавшихся навстречу гостям (по тем временам новшество!), ее строители предпочитали стальные конструкции, стекло, дерево, камень, для отделки фасада – керамику. Просторный высокий холл был обставлен низкими квадратными креслами черной кожи вперебивку с кофейными столиками – кофейная машина тоже была приметой времени.
Соответственно, и в номерах главной “роскошью” было окно во всю стену и прихожая, сплошь отделанная мореным деревом: внушительные встроенные шкафы с антресолями, солидная вешалка и зеркало. В убранстве комнаты – лишь самое необходимое: письменный стол с креслом, подставка для чемодана, двуспальное ложе (я вполне могла бы улечься и поперек постели, если бы сумела освободить одеяло, так прочно заправленное, что проще было подкопаться под него, чем им укрыться) и тумбочки по обеим сторонам монументальной постели. Даже торшеры, если память мне не изменяет, были на резных деревянных ногах под огромными абажурами: верхний свет не предполагался, потолки – по новой моде – были невысокие. Свет был глухо затенен повсюду: настольные лампы, ночники у постели – всё в низких абажурах. Подразумевалось, по-видимому, что днем “гость столицы” где-то ударно трудится, а гостиница – вроде комфортабельной спальни для заслуженного отдыха. Я, честно говоря, превыше всего ценила в “Беролине” ее ванно-туалетную культуру. В этом пункте различия двух систем – кап. и соц. – стирались и в силу вступала национальная традиция: “совмещенки” по обе стороны внутринемецкой границы были окей и блистали чистотой.
Мне приходилось уже высказывать предположение, что новая эра в России наступит, когда в обычай и в обиход войдет привычка спускать за собой воду в общественных туалетах. По этой привычке как раз и проходит невидимая “европейская” граница. Условная, конечно, – и при Гитлере немцы не отвыкли от гигиены, – но для России, говоря высоким штилем, – судьбинная. Свидетельство личной ответственности индивида и знак его уважения к социуму.
Но это
Как ранняя “шестидесятница”, “Беролина” была удобна и даже комфортабельна, но понятие “комфорт” было бы для ее авторов чересчур “буржуазно”. Так же точно была ей не по зубам эстетическая непримиримость, даже агрессия стиля революционного “авангарда”. Функциональность – да, но с поправкой на рабоче-крестьянское удобство.
Как ни странно (и тоже, конечно, по памяти), она производила впечатление бедности, но уже при достатке; или, скорее, достатка, так и не позабывшего о бедности.
Как постояльцу – любителю раритетов, моему воображению больше говорили развалины “Адлона” – останки стиля
Коль скоро Михаил Ильич познакомился с “Беролиной” еще прежде, перед отъездом он снабдил нас некоторыми полезными ц.у. К примеру, насчет палочек, повешенных на шторы, чтобы их не хватать руками, – они-де имеют тенденцию ломаться. Я, правда, даже попытала эту систему дома; но М.И. был прав: пластмассовые палочки вели себя, как манерные барышни, и ломались почем зря.
Другое предупреждение было более существенно и касалось лифта. “Имейте в виду, лифты страшно медленные, и ждать их приходится очень долго”. И правда: как бы мы ни рассчитывали время заранее – ни торопились и ни спешили, ожидание лифта было вроде временно́го тромба: неизлечимо.
Однажды я с разбегу влетела в лифт и оказалась в обществе двух высоких красавцев-бедуинов в белоснежных бурнусах и тетки, росточком ненамного поболее моих ста пятидесяти пяти сантиметров, закутанной по макушку в палестинский платок. Как вдруг из-под платка выполз ус, и я с изумлением узнала в закутанной фигуре Ясира Арафата… Понятно, я рассказала Юрке о столь неожиданной встрече. “«Э!» – сказали мы с Петром Ивановичем…”
На мгновение нам приоткрылся один из “секретов” отеля в духе романов Ле Карре: политический. Лишь один, а сколько их было…
Тут стоит вспомнить еще об одной особенности “Беролины”. Обычно нас поселяли в номера в интервале от четвертого до девятого этажа. Ниже и выше была для нас
Уже в другие времена, живя в Мюнхене и встречаясь порой при наездах в Берлин с братом моего умершего друга, режиссера Кони Вольфа, с Мишей (то бишь Маркусом) Вольфом (оба, кстати же, мои бывшие одношкольники по 110-й) – знаменитым “человеком без лица”, а в те поры генералом в отставке, вполне штатским, – я держала в уме, что как раз “Беролина” была для его разведки одним из удобных
Свои “тайны” генерал Секретной службы унес с собой, никогда не конвертировав их ни в “пещеру Аладдина”, ни в прижизненную легенду. А ведь право на его “био”, выплатив солидный аванс, очень хотела купить студия
Но, возвращаясь к “Беролине”…
Существование ее для отеля – тем более для интеротеля – было недолгим, скорее кратким, почти мимолетным. В 1993-м ее снесли, почему – не ведаю.
Но если кто-то когда-то решится поднять документы, еще успеет расспросить очевидцев, собрать воспоминания и прочие “материалы” времен “Беролины”, ему представится возможность выбирать: писать ли о ней утопию, производственный роман, социальный или “роман тайны”, политический детектив, а то и какой-никакой триллер!
Мир праху…
Андрей Васильев
Заслуженный отдых
В сего три принципа есть у меня. Для человека, всю жизнь прослужившего журналюгой, не так уж и мало. Тем более что зарабатывать журналистикой я начал при Андропове, а закончил при позднем Путине. Ничего личного – просто совпало по времени. Ну и хватит о политике.
Так вот, три принципа:
День Победы я провожу на Капри.
День рождения – в Венеции.
День России – в
Первые два пункта объясняются проще простого. Остров Капри так спланирован, еще Тиберием, что по нему просто невозможно проехать на танке. Независимо от режима. И у Муссолини не получилось, и у Путина точно не выйдет – хоть по всем телеканалам долби, что Капри – наш. Впрочем, я обещал политики не касаться.