Дмитрий Воденников – 33 отеля, или Здравствуй, красивая жизнь! (страница 15)
Полина протянула сигарету, дала прикурить. Подумав, закурила тоже.
– Я ж не хотел обидеть… – мужик глубоко затянулся, выпустил дым вверх. – Место тут гиблое. Да и не только тут… – он многозначительно прищурил глаз. – Поломалась Америка.
Фрэнк прислонился к стене.
– Все эти черномазые да пидоры… Вся эта нелегальная сволочь мексиканская. Раньше знали свое место, а теперь – свобода! Теперь жопники и ковырялки по закону жениться могут. В церкви! Это ж… – он взмахнул темными, словно прокопченными, руками, затянулся. – А латиносы – эти вообще что тараканы. Так и прут! Семьями, деревнями целыми. Я ж помню, когда в шестом округе их вообще не было. Вообще! А сейчас – вон! Щенки их, выродки тринадцатилетние, с ножами! И наркоту толкают.
Он кивнул в сторону стоянки за мотелем. Там и сейчас крутилось несколько парней, тупо ухала музыка. Полина молча курила. Она не изменила своих либеральных взглядов, просто после вчерашнего отстаивать их казалось не совсем логичным. Тем более не хотелось спорить вот с таким Фрэнком.
– Вчера еще одного пацаненка подрезали – видала?
– О чем вы? – недружелюбно спросила Полина.
– Ну как же? Ангела видала?
– Ну… – Полина брезгливо пожала плечами. – При чем тут ангел?
– Это ж “Ангелы Бронкса”, ты что, не слышала?
– Я на Манхэттене жила, – сухо проинформировала Полина.
– У этих щенков, – Фрэнк мотнул головой в сторону парковки. – У них там в банде ритуал такой – инициация. Вроде как экзамен. Новичков когда принимают. Вроде как клятва на крови. Новенькие должны найти жертву и… того. А после ангела рисуют. И имя.
Полина выронила сигарету:
– Да что вы несете? Это ж дичь какая-то! Какое-то средневековье – тут Нью-Йорк, полиция… Что вы чушь городите!
Фрэнк, снисходительно щурясь, кивал и ухмылялся.
Полина быстро пошла к третьему номеру. Ключ в руках ходил ходуном, она никак не могла попасть в замок. Наконец открыла, повернулась и крикнула:
– Вы дурак! Америка у него сломалась! Вот такие уроды, как вы, ее и сломали!
Полина хотела еще что-то сказать, что-нибудь хлесткое, обидное и злое, но в голову приходили только ругательства, и она с грохотом захлопнула дверь.
Выходные прошли бездарно. Субботним утром Полина составила список одежды и белья и отправилась за покупками. Она добралась до “Мелроуз-Мега”, бросила машину на бескрайнем поле парковки и пошла по магазинам. Убив шесть часов и истратив раза в два больше, чем планировала, Полина, навьюченная разноцветными пакетами и коробками, с трудом отыскала свой “форд” среди сотен других автомобилей. В багажнике оказался пляжный шезлонг, забытый после поездки на Кони-Айленд, все покупки пришлось втискивать на заднее сиденье. На обратной дороге, сдуру свернув на Пятое шоссе, она угодила в пробку у стадиона. Поток бейсбольных фанатов схлестнулся с потоком любителей субботнего шопинга. Квинтэссенция Америки – развлечение и потребление, стадион и универмаг, всё остальное лишь скучное приложение к главному. Страна, начавшая свою историю поджарым, мятежным подростком, с Библией в одной руке и кольтом в другой, доползла к финалу ленивым брюзгой, заплывшим жиром, с телевизионным пультом в одной руке и гамбургером в другой.
Полина продвигалась со скоростью пешехода, потом и вовсе встала. Духота стояла страшная, она включила кондиционер на полную катушку, в конце концов ее “форд” закипел. Пришлось ждать, пока машина остынет и пробка рассосется.
За мотелем поперек тротуара стояла полицейская машина с зажженными фарами, на дальнем конце парковки еще одна. Полина нервно дернула дверь в контору, вошла. За стойкой было пусто. Сняв свой ключ с доски, она позвала Дорис, прислушалась, крикнула еще раз.
– Куда они все запропастились… – пробормотала Полина, кусая губы. От скверного предчувствия ее замутило.
На парковке четверо полицейских теснили группу пацанья в угол между мусорными баками и стеной склада. Полина узнала следователя в штатском, он, вытянув из окна полицейского “форда” витой шнур, говорил по рации.
Раздался гортанный крик, смуглый парень, жилистый и юркий, вскочил на баки и, пригибаясь, побежал, гремя жестью крышек. “Стоять!” – заорал кто-то, Полина увидела пистолеты. Пацаны отпрянули, бросились ничком. Беглец ловко соскочил на асфальт и, звонко топая, понесся вдоль стены: белые подошвы кед так и мелькали. Кто-то снова заорал: “Стоять!” – хлопнул выстрел, за ним еще несколько. Полина вскрикнула: увидела, как парень упал. Она не могла отвести глаз от белых подошв.
Полину трясло, она захлопнула дверь в свой номер, дважды повернула замок. Вжалась спиной в дверь, прислушалась. Потом, зажав ладонью рот, вбежала в уборную, согнулась над раковиной. Ее вырвало.
Снаружи завыла полицейская сирена, Полина пустила воду. У нее дрожали руки, она зачем-то стала стягивать с пальцев кольца. Ее знобило, ей казалось, что у нее жар. “Это всё нервы, нервы…” – пробормотала она, кольца весело зацокали по кафелю. Она махнула рукой, прошла через комнату к окну. Заходящее солнце било в глаза, шоссе превратилось в расплавленную реку. Полина прищурилась, сложила ладонь козырьком, подняла взгляд.
– Господи… Нет, нет … пожалуйста… – Полина раскрыла рот, впилась зубами в кулак и беззвучно сползла на пол.
На пустом билборде над эстакадой был нарисован ангел. Ниже стояло имя “Глория”.
Виктория Токарева
Портрет в интерьере
Каждый год я отдыхаю в Италии, в местечке, которое называется Абано-Терме. Это недалеко от города Падуя. Итальянцы произносят – Падова, а мы – Падуя. Почему? Непонятно.
Абано – маленький городок, состоящий из отелей и магазинов. В этом месте из-под земли бьют термальные ключи с температурой семьдесят градусов. Их остужают до тридцати четырех градусов и посылают по трубам. При каждом отеле бассейн. И в этот бассейн мы погружаем свои бренные тела. Считается, что термальная вода лечит суставы и позвоночник.
Входишь в тугую, тяжелую, теплую воду. Температура воды равна температуре тела. Тело не сопротивляется, а приемлет каждой клеточкой. Счастье – вот оно!
Вокруг бассейна ходит бармен Пабло в белом пиджаке, намекая на бокал с шампанским за отдельную плату. Пабло постоянно улыбается, так положено. В конце дня у него болят скулы. В отеле вся обслуга улыбается – им за это платят.
Главное в отеле – респект и релакс. Отдыхающие должны чувствовать себя как в раю. Никакого напряжения, только положительные эмоции.
Когда выходишь из отеля и гуляешь по улицам – всё то же самое: респект и релакс. Прохожие улыбаются, хотя за это им никто не платит. Просто радуются жизни – здесь и сейчас.
Я вспомнила, как великий итальянец Федерико Феллини двадцать пять лет назад сказал мне: “Итальянцы – беспечные как дети. Их совершенно не заботит внешний долг”.
Не знаю, как там дела с долгами, но и сейчас их ничего не заботит. Южный народ. Много солнца. А солнце – это жизнь.
Тогда, двадцать пять лет назад, был Рим и тоже лето.
Федерико был одет в теплую рубашку, под ней майка. Видимо, он мерз. Возраст.
Это было двадцать пять лет назад. Обычно добавляют слова: “А кажется, будто вчера”. Нет. Мне не кажется. Это было давно.
Поколение Феллини ушло. Мое поколение не спеша бредет к финишу. Но мы еще шелестим. Любим жизнь. Путешествуем.
Я иду по улочке Абано. Захожу в лавочку, где торгуют очками. Хозяйку зовут Альба. Альба – фигуристая и зубастая. У нее тонкая талия и крупные белые зубы. Она не знает ни единого слова по-русски. Для итальянцев Россия – примерно то же самое, что Африка. Я знаю по-итальянски три слова: “спасибо”, “пожалуйста”, “сколько стоит?”. Еще я знаю “мольто бене”, в переводе – “очень хорошо”.
И вот я с пятью словами и она без единого начинаем общаться. В ход идут мимика, жесты, интуиция, и каким-то непостижимым образом она рассказывает мне свою жизнь: муж умер, она – вдова с двумя детьми, перспективы на счастье – ноль.
Я не соглашаюсь, мне удается возразить: Альба – красавица, перспективы очень высокие. Всё будет хорошо.
Альба выбирает мне самые красивые очки и нарядный футляр для очков: оранжевый в белую полоску. Подумав, добавляет еще один: золотой в крапинку.
За что? За надежду.
Я говорю: “Грацие” – и ухожу в прекрасном настроении. Расслабленная и уверенная в себе.
Релакс и респект.
По центральной улочке Абано идет молодая женщина без штанов.
Я вижу ее со спины. На ней легкая кофточка и абсолютно голый зад. Некрасивый. Широкий, квадратный, как чемодан.
Я приближаюсь. Нет, я ошиблась. Девушка в брюках, но они белые, тончайшие и просвечивают на сто процентов. Ну, может быть, на девяносто восемь. Всё-таки видны швы по бокам и в середине.
Зачем она надела такие брюки? Чтобы понравиться, ясное дело.
Я обогнала девушку, посмотрела с лицевой стороны. Щекастая, в прыщах. Глазки мелкие, голубенькие. Реснички белые, поросячьи. Некрасивая да еще и с голым задом.
Захотелось подойти и сказать: “Иди в отель, прикройся. Надень другие брюки”.
На каком языке сказать? Естественно, на русском. Девушка явно русская. Приехала в Италию искать свое счастье.
Предположим, я подойду и скажу: “Поди переоденься”. А она спросит: “А твое какое дело? Тебе-то что?” – и будет права. У меня своя дорога, у нее своя. Кто я ей? Кто она мне?
Я посмотрела еще раз.
Лицо у нее молодое, и прыщи молодые, гормональные. Выражение насупленное, загнанное, она явно стесняется себя. Не свободна. Не счастлива. Не беспечна, как это бывает в молодости, когда всё по барабану и весь мир твой.