Дмитрий Витер – 23 рассказа. О логике, страхе и фантазии (страница 21)
Я поднимать еще один камень. Что-то не так с ним. Я стирать с его шершавой поверхности слой пыли. Читать на камне два слова:
— «Я хочу».
Режущая боль в правой ноге опрокидывает меня на землю — я больно ударяюсь коленом о камни и еле успеваю сгруппироваться, чтобы не разбить голову. Напарник равнодушно смотрит, продолжая работу.
Что это быть? Что это было?
Внимательно осматриваю ногу — боль отзывается в правой голени — жгучая, беспощадная. Но она уже утихает. Кажется, я снова могу дышать. Дышать. Работать.
Мои пальцы снова нащупывают тот странный камень с надписью. Я должен бросить его тем двоим, но вместо этого несу находку вниз.
— Уходить? — спрашивает меня мой напарник, равнодушно провожая взглядом. — Работать.
Я показываю рукой на солнце в самом зените.
— Есть, — говорю я.
Он кивает.
Я спускаюсь, перепрыгивая с валуна на валун. Придерживаю свою находку как лишний питательный брикет. Напарники, разбрасывающие камни по равнине, с удивлением смотрят мне вслед.
Я дохожу до лагеря. Никто не смотрит на меня — человек с камнем в руках тут так же привычен, как белесая пыль. Захожу в барак, прячу камень в изголовье своей койки.
Вспоминать. Есть.
Встаю и иду к раздаче еды. Задираю голову и, протерев глаза от белой пыли, смотрю на табличку, которую вижу каждый день:
«Инфинити-В».
Инфинитив? Что это такое? Наверное, это место, где я жить. Где я живу.
Ночью на небо восходят две луны, и долина камней освещена так ясно, что я вижу обе свои тени. Я достаю камень и тихо, одними губами, шепчу то, что там нацарапано:
— Я хочу…
На этот раз боль не застает меня врасплох — но теперь она еще сильнее. Кажется, что сейчас моя нога просто оторвется ниже колена, орошая камни темной кровью в свете лун. Я вытягиваюсь на земле и жду, когда пройдет припадок. Ждать долго, но ждать — это все, что я умею лучше, чем таскать камни.
Осторожно ощупываю голень. Кажется, я чувствую что-то под кожей. Словно плоский прямоугольный камень вшит прямо в тело и жжет нестерпимой болью каждый раз, когда…
— Когда сказать… — осторожно произношу я. Ничего.
— Когда я сказать… — повторяю попытку. Ничего.
— Когда я сказал…
Меня тошнит прямо на камни. Весь мой скудный ужин из брикетов, что мы едим каждый день. Невелика потеря.
Зато после рвоты становится легче. Надо быть осторожнее. Не говорить. Пытаюсь сформулировать внутри себя мысль: «Эта штука работать… Эта штука работает, когда я говорю… иначе…»
Я пробую новые слова про себя, не рискую произнести их вслух. Обсасываю их по одному, как камешки со сладким зеленоватым налетом, придающие сил, что изредка встречаются в каменоломне: «Я думал. Я думаю. Я буду думать».
Интересно.
«Я работаю. Он работает. Они работают».
Еще лучше. Он — кто это? Мой напарник. Как его зовут?
На мгновение я перестаю дышать. Воображаемые сладкие камни во рту исчезают, и, прежде чем я успеваю себя остановить, произношу вслух:
— А как меня зовут?
Ночь исчезает вместе с обеими лунами, и остается только боль без единого глагола.
Кто-то трогает меня за плечо. Без всякой злобы. Без удивления. Так, как трогают камни.
— Вставать. Работать.
Мой напарник. Парень без имени. И я — человек без имени. Надо срочно что-то придумать. Пока я еще могу соображать — последний приступ отключил меня надолго.
Поднимаю голову, верчу по сторонам, пытаюсь зацепиться хоть за что-то.
«Инфинити-В».
Я цепляюсь за первый слог, как за спасительный уступ при падении со скалы, и говорю:
— Ин.
Напарник с удивлением смотрит на меня и повторяет:
— Работать. Идти.
Показывает на груду камней. Знаю, знаю. Гора не будет ждать.
— Ин! — говорю я, показывая на себя. — А ты…
На глаза больше ничего не попадается, поэтому я нарекаю своего напарника вторым слогом:
— Фи! — и почему-то смеюсь.
Штука у меня в ноге не наказывает за смех. Может быть, она не знает, что это такое? Но тогда откуда я знаю, как смеяться?
Я встаю и иду вслед за Фи к горе, бормоча про себя бессмыслицу, избегая любых глаголов:
— Фи и Ин… Друзья… Ин и Фи… Камни вниз. Ин. Фи.
Рабочие в бледно-желтых робах расползаются из лагеря во все стороны. Исполинские груды камней высятся по краям горизонта. Мы должны сравнять их с землей. По одному камешку.
— Работать… — бормочет напарник, и я согласно киваю:
— Работать, Фи. Работать.
Он удивленно смотрит на меня, в его глазах проскальзывает интерес.
— Фи… — повторяет он, тычет себе пальцем в грудь и смеется вместе со мной.
Мы работаем весь день. Камни сегодня кажутся тяжелее, чем вчера — может быть, потому, что я впервые думаю во время работы о чем-то другом, кроме труда… Как долго мы здесь? Сколько нас? Если мы заключенные, то где надсмотрщики? Кто заставляет нас делать это?
Двое работников внизу подхватывают сброшенные нами камни и относят их подальше в долину, чтобы разбросать ровным слоем. Выбора у меня особо нет, поэтому я нарекаю их Ни и Тив — как два последних слога на табличке.
Фи пыхтит — его балахон намок на спине. Он старательно выворачивает камни и бросает их вниз. Я пытаюсь разглядеть его ногу — кажется, у него тоже под кожей вшита та же штука… Блокиратор… Адская машина, пожирающая недозволенные глаголы…
Сегодня я снова прихватываю с собой в лагерь камень. На нем ничего не написано, но я взял его не из-за надписей. Из-за формы. Он острый.
Ночью, когда первая луна поднимается в небеса, я выхожу из барака, отрываю от своего балахона полоску ткани — но не ради защиты дыхания. Оглядываюсь по сторонам — никого. Лагерь «Инфинити-В» спит мертвым сном.
Я захватываю острый камень половчее и одним ударом рассекаю кожу на голени.
Когда Фи просыпается, я сижу на своей койке. Он с ужасом смотрит на мою окровавленную ногу, обмотанную самодельным бинтом.
— Пораниться, Ин? — тихо произносит он.
— Поранился… — говорю я как можно спокойнее. — Ин поранился. Я поранился.
В его глазах проскальзывает тот же отголосок понимания, как в тот раз, когда я нарек его именем.
— Ты поранился, — говорит он и с криком падает обратно на койку. Его трясет, из уголка рта стекает пена.
Мне жаль его, но ничего не поделаешь. Он должен почувствовать это сам. Когда так больно — значит, ты все делаешь правильно.