Дмитрий Витер – 23 рассказа. О логике, страхе и фантазии (страница 2)
— И-и-и-игрушки!!! — завопила Ирка и стремглав полетела в прихожую. Вскочив на табуретку, она попыталась добраться до антресолей, но роста ей не хватало.
— Давай я, — сказал Ромка. Ирка покорно уступила брату место на табуретке и с благоговением смотрела, как из недр антресолей появляются заветные картонные коробки.
Каждая была скрупулезно подписана. «Шары». «Гирлянды». «Мишура». «Сказочные персонажи». «Разное».
— Я первой повешу шарик! — заявила Ирка. Едва дождавшись, пока папа разрежет ножницами липкую ленту, она быстро сунула руки в коробку, достала наугад синий шар и закружилась с ним вокруг елки, ускоряясь все быстрее и быстрее.
— Новый год к нам мчится! Скоро все случится! — фальшиво завопила она старенькую мелодию. Ромка нахмурился — когда мама слышала эту песню, то начинала плакать.
У Ирки закружилась голова, и она остановилась.
— Дай нитку! — попросила она.
Ромка достал из коробки с гирляндами моток ниток и привязал шарик. Ирка изловчилась и повесила игрушку на густо усеянную иголками нижнюю ветку. Шарик покачался, словно взбесившийся маятник Фуко, и остановился.
— Молодчина! — похвалил ее отец. — Начало положено.
Ромке послышалось, что из кухни донесся всхлип.
— Пап, я пойду проверю, как мама, — сказал он.
Отец рассеянно кивнул, разматывая запутавшиеся гирлянды.
Ромка пришел в кухню и сел на стул.
— Мам, — тихо сказал он. — Пойдешь наряжать?
Она не ответила, но Ромка увидел, как задвигались под кожей ее скулы. Он положил руку на стол, коснувшись пальцами маминого локтя.
— Мам, — повторил он. — Ты как?
— Все хорошо, — ровным голосом сказала она, снова напомнив Ромке про столбики чисел, висящие на стене в его комнате. — Все хорошо. Не забудь почистить зубы.
На часах было почти десять вечера, когда Ирка утомилась настолько, что сон пересилил ее желание уж на этот раз точно застукать Деда Мороза с поличным. По ее замыслу, он появлялся из мусоросжигателя — он больше всего походил на закопченные трубы из книжек.
Папа вызвался ей почитать на ночь. Из Иркиной комнаты доносился его уверенный бас — кажется, они читали «Маленького принца».
Ромка с мамой сидели на диване в большой комнате и смотрели на елку. Пышную. Пахнущую хвоей и праздниками. Тщательно украшенную рядами шаров, шишек, щелкунчиков, солдатиков, пересеченную гирляндами, обсыпанную мишурой. Отличная. Новогодняя. Фантастическая. Не хватало только мандаринов. По какой-то причине ни в кладовых, ни в генераторах биосинтеза их не было. Ирка даже не знала такого слова, а для Ромки без мандаринов праздник был не праздник.
Ромка сжал в ладони холодные пальцы матери. Они напоминали ему сосульки внутри продуктовых холодильников.
— Мам… — тихонько позвал он. — А мы утром подарки будем друг другу дарить? Как раньше?
Вместо ответа мама погладила его по голове. Потом встала и вышла в спальню.
Ромка тоже пошел к себе. Разделся. Выключил свет. Лег в постель и стал водить пальцами по столбику чисел.
Триста шестьдесят пять…
Триста шестьдесят пять…
Триста шестьдесят пять…
Глаза слипались, из большой комнаты надсадно тянуло хвоей, а в голове, как отпечаток на сетчатке после долгого смотрения на лампочку, раз за разом повторялось, как Ирка кружится вокруг елки с синим шариком в руке. Круг… Триста шестьдесят пять… Еще круг… Триста шестьдесят пять…
Ромка поставил палец не еле различимый в темноте столбик и повел пальцем сверху вниз. Бумага была плотной, скатавшейся от многократных прикосновений. Ромка не видел чисел, но знал, что они там были. С того самого дня, как они оказались тут. Триста шестьдесят пять… Ирка смеется, кружится, триста шестьдесят пять, кружится…
Двести восемьдесят один.
Ромке было девять, когда всё случилось. Ирке — три. Поэтому он помнил, а она — нет. Поэтому она радовалась Новому году. А он — нет.
Двести шестнадцать…
Сто шестьдесят шесть…
Сто двадцать восемь…
Все быстрее и быстрее кружилась Ирка в темноте, все меньше и меньше становились цифры, все ниже опускался палец по столбику чисел.
Ноготь зацепился за шероховатость истертого листа, и бумага с оглушительным треском порвалась.
Ромка открыл глаза. Он включил ночной свет и увидел, что лист оторвался как раз на сегодняшней точке спирали. Тридцать четыре бывших дня в году.
Шлепая босыми ногами, он прошел мимо елки в спальню родителей. Мама спала одна, свернувшись на левой стороне кровати, обхватив колени, — прямо как его сестренка. Папа обнаружился в комнате Ирки. Он сопел, прихрапывая, откинувшись в кресле у ее кровати. Книжка сползла с его колен на пол. Ирка спала, широко раскинув руки, чему-то улыбаясь во сне. Ночник отбрасывал на ее лице причудливые тени.
Она радовалась Новому году. Гребаному. Новому. Году.
Ромка выбежал в большую комнату и, не раздумывая, налетел на елку, вложив в удар всю массу своего худенького тела. Зеленые иглы вонзились в него, как колючая проволока. Елка покачнулась, прошла невидимую точку невозврата и рухнула на пол.
— Получай! На! Вот тебе! — кричал Ромка сам не свой, прыгая по лежащему противнику босыми ногами, не чувствуя, как в стопы врезаются осколки разбившихся игрушек. — Ненавижу тебя! Ненавижу Деда Мороза! И папу!
Храп в Иркиной комнате прекратился. Папа зашевелился там, как темный косматый медведь. Он шел сюда. Шел, чтобы увидеть, что Ромка натворил.
Ромка выбежал в прихожую, повернул ключ и выскочил наружу, под мигающий белый свет фосфоресцирующих ламп.
Холодный бетон обжигал ноги, а Ромка бежал.
Мимо запечатанных дверей других квартир. Мимо холодильных камер, таких больших, что когда-то маленький Ромка умудрился там потеряться и чуть не замерз насмерть. Мимо генераторов биосинтеза растений, возле которых все было усыпано еловыми иглами — иссохшими, желтыми, а еще свежими, зелеными. Мимо камер для сжигания мусора, отходов и человеческих тел. Мимо забытого кем-то трехколесного велосипеда. Мимо библиотеки, откуда папа принес «Маленького принца».
Темный косматый медведь сзади догонял. Он шумел, топал ногами, звал. Звал Ромку по имени.
Ромка думал, что сейчас он споткнется. Грохнется о бетонный пол, как поверженная елка. И если в падении он ударится головой достаточно сильно, то ему не нужно будет больше повторять цифры в столбике. Сто двадцать восемь. Девяносто восемь. Семьдесят шесть. Пятьдесят восемь. Сорок пять. Тридцать четыре.
Тридцать четыре. Сегодня было как раз тридцать четыре.
Он просто остановился, словно врезался в разверзнувшееся гравитационное поле, уперся руками в колени и тяжело задышал. Только сейчас он почувствовал, как болят его изрезанные осколками и немеющие от холодного бетона ноги.
Папа нагнал его и чуть не врезался.
— Ромка! — закричал он. — Сынок!
Он оторвал его от пола, прижал к себе, и запах был сразу всем — домом, пижамой, большой комнатой, елкой. Новогодней елкой.
Папа нес его домой на руках. Ромка смотрел в потолок и смотрел, как плывут вверху белые трубки ламп.
В квартире было тихо. Ни мама, ни Ирка не проснулись от ночного переполоха.
Папа зажег свет на кухне, усадил Ромку на стул, осторожно вынул из ран мелкие разноцветные осколки, обработал ранки перекисью. Раздобыл на антресолях шерстяные носки и натянул Ромке на ноги. Перенес его в комнату, перешагнув по дороге через лежащую навзничь елку. Уложил в кровать.
Ромка лежал в темноте, чувствуя, как колышется от дуновения вентиляции оторванный кусок бумаги на стене.
— Пап… — тихо сказал он.
— Что?
— А ты где снег взял?
Папа шумно задышал в темноте. Все-таки он запыхался, пока нес Ромку на руках. Худенький, но уже не пушинка.
— В морозильной камере, — ответил он.
— Это ты хорошо придумал. Ирке понравилось.
Они помолчали.
— Пап…
— Что?