Дмитрий Видинеев – Архонт (страница 25)

Боб Раскин, Курт Фиц, Жерар Паре, Борис Гробовой – людоеды, и они обожали рассказывать об исключительных качествах человеческого мяса. Надзиратель называл их «Бешеной четвёркой». Раскин, Фиц и Паре считали себя утончёнными гурманами, они пожирали только молоденьких девушек – готовили из их мяса кулинарные «шедевры». А вот Гробовой стал людоедом с голодухи. В 1971-ом он совершил побег из колонии строгого режима, прихватив с собой «консерву» – такого же, как и он заключённого. Бедолагу Гробовой убил на восьмой день побега и питался его мясом в течение двух недель. Беглеца не поймали, позже он даже умудрился удрать в Колумбию. Но опыт каннибализма оказался с последствием: Гробовой больше не мыслил своей жизни без человеческого мяса.

«Безумная четвёрка»… По странному совпадению все эти людоеды умерли от одной и той же болезни: лейкемия.

Малколм Крид – этот считал себя художником. В тёмных подворотнях Лондонского Уайтчепела он охотился на своих жертв, забивал их молотком, дробил суставы, а затем придавал трупам чудовищную противоестественную форму. Это он называл истинным, чистейшим искусством. В конце концов, Крид потерял связь с реальностью и однажды вместо утреннего чаю налил себе в чашку уксусную эссенцию, залпом её выпил и помер в страшных мучениях.

Чудинов Андрей Петрович – новичок в стае. Сдох всего семь месяцев назад. Все звали его Лиром из-за его любви к творчеству Шекспира. Он убивал тех, кто, по его мнению, были и не люди вовсе, а чудовища. Лир умел втираться в доверие, все с кем он имел дело, отмечали: у него очень добрые глаза и внешне он походил на Деда Мороза. Его жертвами становились и мужчины, и женщины, и дети. Он вскрывал грудные клетки и вынимал сердца, пытаясь обнаружить в них какую-то вселенскую тайну. Его убила одна сильная ведьма – она отрубила ему ступни, кисти рук и оставила ползать по пустынной заброшенной свалке.

Вот такая у Надзирателя была стая. Одна из целого легиона подобных стай тонкого мира. Если при жизни в этих психопатах и теплилась хотя бы частичка чего-то светлого, то она давно сгорела в астральном пламени. Надзиратель сейчас держал на поводках безумие, агрессию, первобытную дикость, хитрость, коварство. Он знал, что эгрегоры мечтают о полной свободе, но нет, они её не получат. Никогда! Их участь – быть его псами. Их свобода – степень натяжения поводка.

О, а вон и настоящий пёс – жилистый, мощный, с мелкими тупыми глазёнками. Славный пёсик. Как называется? Бультерьер.

– Буль-терь-ер, – произнёс Надзиратель вслух и засмеялся. Отчего-то это слово ему показалось смешным. – Буль-терь-ер.

Толстая, одетая в красный пуховик тётка, выгуливала бультерьера в подлеске между домами. Её лицо выражало недовольство. Очевидно, она с нетерпением ожидала, когда же её питомец соизволит, наконец, сделать все свои собачьи «дела», чтобы поскорее вернуться в тёплую квартиру. Бультерьер как-то лениво обнюхал заснеженные кусты, меланхолично поднял заднюю лапу и облегчился. Тётка деланно закатила глаза: ну наконец-то! Теперь можно и домой.

Но Надзиратель решил её планы нарушить. С широкой, какой-то совершенно ненормальной улыбкой, он ослабил серебристую нить одного из эгрегоров.

– Буль-терь-ер.

«Да, как скажешь, да!»

В тот же миг бультерьер напрягся, повернул голову вправо, влево, будто разминая мощную шею, а потом уставился на свою хозяйку, оскалился, зарычал. Из его пасти вырвалось облачко пара, мелкие глазки блестели как смоляные капли, с нижней челюсти потекла пенистая слюна.

– Ты это что, Марс? – возмутилась хозяйка, слегка дёрнув поводок. – Сдурел что ли совсем? Ты на кого, чёрт клыкастый, рычать вздумал, а? – она, очевидно полностью уверенная в своей власти над питомцем, погрозила ему пальцем в кожаной перчатке. – Плохой, плохой пёс! А-ну фу, я сказала! Фу, фу!..

И тут бультерьер, хрипя и брызжа слюной, на неё бросился – прыгнул и сомкнул «акулью» пасть на её предплечье, замотал головой. Тётка тонко взвизгнула, а затем уж и заорала во всю глотку. Пёс разжал челюсти и сразу же вцепился ей в ногу. С диким азартом он вгрызался, дробил кость. Его хозяйка, задыхаясь от собственного крика, ударила его несколько раз кулаком и завалилась на снег.

– Помогите, помогите! – истерично вопила она, размахивая руками.

Бультерьер бросился ей на грудь, начал остервенело терзать пуховик – ошмётки красной материи и белого наполнителя летели в разные стороны.

Надзиратель был доволен: вот она власть! Этот мир просто создан для него. Тут весело. Так весело! И это только начало. Он хлопал в ладоши и смеялся – точнее, издавал звуки похожие на похрюкивание, глядя, как за беспокойной вуалью метели корчится и вопит толстая тётка.

Бультерьер вцепился в её лицо – мощный рывок – и выдрал кусок плоти, разметав по снегу кровавые брызги.

Какой-то парень лет пятнадцати увидел эту расправу, но на помощь прийти побоялся. Он судорожно вытащил из кармана мобильник, набрал номер полиции, затем пятясь и дрожа всем телом, срывающимся голосом принялся объяснять дежурному, какой кошмар твориться прямо сейчас, на его глазах. Он был готов в любую секунду броситься наутёк, если вдруг бешеный зверь выберет его следующей жертвой.

Женщина сучила ногами, больше не издавая ни звука. Её лицо превратилось в сплошное кровавое месиво. Когда бультерьер разорвал горло своей хозяйке, Надзиратель приказал эгрегору возвращаться: хватит пока. Хорошего понемногу.

Уже не одержимый бультерьер застыл над умирающей хозяйкой, но скоро беспокойно засуетился, забегал кругами, не находя себе места и жалобно скуля. А потом остановился, вскинул окровавленную морду и издал долгий, полный боли и тоски, вой.

Улыбка стёрлась с лица Надзирателя. Ему не нравился этот вой. Вой – это плохо! От него внутри что-то неприятно вибрировало.

«Вкусная, вкусная! – радовался вернувшийся эгрегор. – Бегемотиха такая сладенькая!»

«Я бы её целиком сожрал, со всеми потрохами», – завидовал другой.

– Тишина! – приказал Надзиратель.

Он стряхнул с шапки снег и продолжил путь к бару, а бультерьер продолжал выть возле тела своей хозяйки. Спустя несколько минут послышался другой вой – вой полицейской машины. И этот звук Надзирателю тоже не нравился.

Нервно гримасничая, он вышел к торговому центру. Редкие прохожие спешили по своим делам, группа дворников в оранжевых спецовках орудовала лопатами, расчищая тротуары. Сверкая мигалкой, по проспекту ползла снегоочистительная машина. Возле одного из продуктовых павильоном два бомжеватого вида типа что-то угрюмо обсуждали и с какой-то тоской поглядывали на прохожих. Согбенные фигуры, поросшие многодневной щетиной помятые лица.

То, что нужно. От них так и веяло душевной слабостью, внутренним мраком, смирением перед собственным падением. Первые подходящие тушки. Надзиратель отдал приказ двоим эгрегорам и те, после короткой борьбы с мутным разумом типов, вселились в их тела. Так легко, ни малейших проблем. Он мог бы просто ослабить все поводки и отпустить Стаю саму искать себе тушки, но ему хотелось лично выбрать первых потенциальных одержимых. В этом он видел порядок, контроль, главенство лидера. Глядя на новоиспечённых одержимых, он рассудил: в этом мире недостатка в материале не будет. Сгодятся не только алкаши, наркоманы и психически больные, но и религиозные фанатики, сектанты, которые вторжение в их разум расценивают как проявление чего-то божественного. Есть в этом городишке такие? Конечно же, есть, и их наверняка не меньше, чем наркоманов и алкашей. Настанет и их очередь.

* * *

В бар Надзиратель зашёл и сразу же скривился. Тут был мерзкий запах – застарелый какой-то, въевшийся, с кислинкой, с оттенком хлорки и табачного дыма. Это был запах падших, запах общества отверженных. Нюхательным рецепторам и желудку эта вонь была не по нраву. Большой минус человеческой тушке, огромный минус! В брюхе как будто холодный клубок змей заворочался, а к горлу подкатила горечь, и захотелось плеваться, плеваться…

Около двух десятков человек за деревянными столами опохмелялось пивом. За убогой барной стойкой листала глянцевый журнал болезненного вида женщина. Возле туалета пожилая уборщица лениво мыла полы и при этом непрерывно ворчала. Это было дешёвое, неопрятное заведение, которое городские власти давно грозились закрыть, но почему-то не закрывали. Обычно сюда приходили одни и те же завсегдатаи – местные пропойцы, сумевшие наскрести мелочь на опохмелку.

Надзиратель ослабил поводки и торопливо вышел из заведения. Плохой, ужасный запах! Тошнит от него. Мерзкие звуки, запахи – всё это его сильно расстраивало, он не понимал, почему так остро на них реагирует. А ещё был холод, горчица… Нужно привыкнуть? Но ему не хотелось, чтобы всё было так, со сложностями, ему хотелось, чтобы всё было сейчас и сразу.

Злясь и непрерывно отплёвываясь, он пнул мусорную урну у входа в заведение. Пнул ещё раз, но гораздо сильнее, а потом уж и со всей силы… и ощутил боль в ноге. И тут его накрыла настоящая волна гнева, разум будто бы ухнул в бездну. Полностью потеряв над собой контроль, он упал и замолотил кулаками по земле. Двое одержимых озадаченно переглянулись, а потом ухватили его за руки и подняли. Из бара выбежали ещё одиннадцать пропойц, чей разум подавили эгрегоры. Надзиратель тяжело дышал и дрожал всем телом, но потихоньку приходил в себя.