Дмитрий Венгер – Перекрёстки, духи и руны (страница 2)
Реальность поплыла, и она оказалась в своей квартире в прихожей перед зеркалом, бешено колотилось сердце, из зеркала на нее смотрело ее лицо, но страх собственного отражения не отпускал. Услышав шорохи в гостиной, она улыбнулась, с чувством облегчения выдохнула. «Это дедушка! Надо ему обо всем рассказать», – подумала она, радостно поспешив в комнату. Но, почти оказавшись на пороге, она столкнулась с кем-то невидимым. Отброшенная неизвестной силой к стене, она прижалась к ней в необъятном ужасе, осознав, что дедушка умер, так же как и мать, и отец, а в ее квартире кто-то есть. Дернувшись, она побежала в спальню, судорожно вцепившись ногтями в древесину двери, защелкнула шпингалет с какой-то фанатичной уверенностью, что он способен ее спасти. Прыгнув в кровать, она укрылась одеялом в тщетных попытках унять озноб и страх, от которых тряслись ее руки, зубы и все тело. Прижав к себе ледяные ноги, она обхватила их руками вместе с подушкой. В полумраке комнаты тикали часы, а из гостиной доносились шорохи и шаги…
Проснувшись, она подскочила на кровати, вся покрытая липким холодным потом и гусиной кожей от ужаса и реальности сна, а страх выйти из спальни был ощущаем физически.
Красное на сером
– Что с твоим лицом? – вытаращив свои большие совиные глаза, прошептала, не скрывая своего удивления, Нонка. Ты опять всю ночь ревела?
– Почему опять? – возмутилась Юля. И не ревела я, это простуда, а еще не выспалась.
– Ну, ну, – многозначительно и недоверчиво проворчала Нонка. Что же тебе мешало выспаться, у тебя завелся герой-любовник? – с нескрываемым сарказмом продолжила она.
– Что, больше сказать нечего? Какая бурная фантазия! Просто не выспалась, легла поздно, и отстань уже от меня, – зашипела Юля, чувствуя досаду.
Нонка лишь фыркнула в ответ.
«Вот зараза, тоже мне подруга, ехидная. Ей-то что, новая тема для сплетен. Это у меня ночь была ужасной, эти мерзкие сны. И отчего так тошнит, и, наверное, нервы, – думала Юля. – Надо взять что-нибудь для нервов, хоть валерьянки. Ох, уже половина девятого, Леонид Аркадьевич скоро придет, надо приступать к работе, хочешь не хочешь, а отчет сделать надо к обеду. А то все только позлорадствовать могут да посплетничать – это запросто, как эта Нонка – «подруга», тоже мне, наверняка уже кости мне перемывает, – мысленно ворчала на коллегу Юля. – Ну точно, вон уже с кем-то перешептывается, ладно надо работать».
Время близилось к обеду, когда, закончив и распечатав отчет, Юля наконец расправила затекшую спину и отправилась к своему начальнику. И, постучав, вошла в кабинет.
– Ах, Юлечка, проходите, – засопел Леонид Аркадьевич, перебирая груду папок в своем шкафу. Из-за своего грузного, габаритного тела он страдал от постоянной одышки, впрочем, это не мешало ему, если верить слухам, конечно, приударить за молоденькими девушками, особенно практикантками, и даже за понятно, какие услуги, устраивать их на работу. На Юлю же он всегда смотрел как на пустое место, что ее только радовало, и она оставалась просто бессмертным пони, выполняющим любые задания, даже не входящие в ее компетенцию, что позволяло ей хоть и много, но тем не менее спокойно работать.
– Отчет, Леонид Аркадьевич, – елейным голоском прошептала Юля.
– Ну, Юлечка, ты, как всегда, ответственна и пунктуальна, – пропел Леонид Аркадьевич и, раскрыв папку, стал внимательно изучать результат ее трудов.
Она терпеливо ждала, пока он, вытирая платком пот со своей отражающей свет лампы лысины, закончит чтение. И, заметив в его глазах блеск удовлетворенности спросила, поздно спохватившись двусмысленностью своего вопроса:
– Что-нибудь еще, Леонид Аркадьевич?
Леонид Аркадьевич с интересом самца гориллы, увидевшего новый банан, пронзил ее взглядом, с аппетитом ресторатора оценивая ее фигуру и грудь как некое меню, словно прикидывая очередность блюд, и, лишь дойдя до ее лица, выражающего беспристрастность и терпение, его взгляд стал более осмысленным.
– Вы простите мне мою бесцеремонность, Юлия, но говорят, вы не спите по ночам, плачете. У вас проблемы с молодым человеком?
– Леонид Аркадьев… – запнулась Юля от подступившего к горлу кома, что дало возможность ее начальнику перебить ее и продолжить.
– Да, я понимаю, не мое дело, – хитро улыбнулся самец гориллы, – но если вам, Юлечка, потребуется мой дружеский совет, я всегда рад его дать. Вы ответственный сотрудник, Юлия, в отличие от многих здесь работающих, и мне бы хотелось, чтобы на этой почве между нами возникли бы более дружеские отношения.
«Вот тебе раз, „туши свет“, что называется», – с удивлением посмотрела на него Юля.
– Я всего лишь приболела, Леонид Аркадьевич, зима – холодно, но я уже выздоровела, – промямлила она, не зная, что сказать, чтобы как можно быстрее покинуть его кабинет.
– А, ну конечно, Юлечка, извините мне мою назойливость, вы можете идти, и лечите свою простуду, неправильно это – переносить ее на ногах, а в следующий раз можете взять больничный, – многозначительно закончил самец гориллы, уткнувшись взглядом в ее живот как в главное блюдо предстоящего торжества.
Выйдя из кабинета, она чуть не разрыдалась от своей беспомощности.
– Знает, свин, что я одна, – прошептала Юля, выйдя на кафель продуваемого сквозняками холла, тая и расползаясь в разные в стороны от своей беззащитности и одиночества, она поспешила в уборную.
И тут откуда-то из глубины ее сущности поползла озлобленность на весь мир и непреодолимое желание выцарапать Нонке глаза. «Вцепиться в ее широкую накрашенную физиономию и…Господи, откуда у меня такая кровожадность»? – одернула себя Юля, испугавшись, она посмотрела на свое отражение и умылась холодной, ледяной водой, бьющей из крана, который она на нервах открыла на полную.
Входя в глухую оборону, подобно ежу, и с большим трудом подавив гнев и боль, она, вернувшись на рабочее место, погрузилась в рутину работы, стараясь забыть, не думать о произошедшем и поскорее дожить до вечера и добраться до дома. От мыслей о доме, как об оазисе защищенности, крепости стен, ей стало легче, словно она уже оказалась в нем, в каменной броне родных стен.
Пять рабочих часов пролетели быстро. Бросив взгляд в окно, она заметила, что стало смеркаться, обрадовавшись и с облегчением выдохнув, только бы покинуть это место, она стала собираться, но тут возле ее стола вдруг появилась габаритная фигура с улыбающимся лицом.
– Гоша? – удивилась она, глядя на водителя и курьера, уже успевшего вернуться обратно.
– Это вам, Юлия, – явно скромничая, прошептал он, положив ей на стол шоколадку.
– Спасибо, – вежливо улыбнулась Юля. «Вот приставучий детина, только тебя мне сегодня не хватало. Как объяснить, что я с детства не люблю шоколад, сказать – обидится, не сказать… Да лучше ничего не говорить», – немного подумав, решила она.
– А в честь чего презент? – спросила Юля, причем голос, весь день сдерживающийся от внутренней агрессии, прозвучал слишком строго и холодно, так что выражение «счастливого дурака» просто смылось с лица Гоши.
– Просто так, – промямлил тот. – Вы сегодня такая красивая.
«Да ладно, я красивая, что за день сегодня? Спокойно, Юлия, держи себя в руках, не надо отыгрываться на бедном Гоше».
– А что, я обычно страшная? – спросила она тем же голосом и искренне надеясь, что парня сейчас просто сдует.
– О нет, я ничего такого не хотел сказать, извините, Юлия, мне пора! – протараторил Гоша и быстро ретировался.
И тут ее как прорвало, долго сдерживаемые эмоции выплеснулись на волю истерическим смехом и болью в животе от бессилия остановить этот смех, который, как терапия измученных нервов, шел из глубины души, давая грубому физическому телу порцию эндорфинов. Утерев слезы радости, она, спешно убрав документы по ящикам и выключив компьютер и свет, вышла на улицу. Падал легкий снежок, городом владели безмятежность и спокойствие, свойственные последнему дню недели, пятнице.
Истерический смех, немного поднявший ее настроение, вся эта суета и кошмар прожитого дня отошли, вторя атмосфере города, на второй план – темных закоулков души, жаждущих забвения, только вместо спокойствия и неги пришла пустота, пустота «пустой квартиры и одиночества», когда спешить домой не имеет смысла, а жизнь теряет свое сакральное значение любить.
Сладостный реализм сна
С трудом открыв слипшиеся от долгого сна веки, он потянулся, тело с сонной истомой выгнулось и с неохотой расправилось, вяло раскинувшись на кровати. Часы на будильнике показывали двенадцать часов дня. «Прилично», – подумал он, посчитав в уме продолжительность этого ночного полета, учитывая, что лег спать он в шесть вечера, а встал в двенадцать дня. Нехотя повернув голову, он посмотрел, как солнечные лучи, проникая сквозь плохо зашторенные занавески, греют паркет длинными солнечными колоннами. Рядом тихо тикают все те же часы, а в комнате пахнет сном, этим приятным запахом домашней неуклюжести и несобранности, в каком-то смысле даже уютом, теплом пледа, подушек и хорошей книгой, обязательно сказкой.