Дмитрий Вектор – Архитектор случайностей (страница 2)
Лусия старалась. Она закрывала розетки специальными заглушками, переставляла острые углы на уровень выше, следила за балконом. Но Лусия была одна, а Эстебан – это была целая концепция, которую трудно охватить одним взглядом.
Я охватывал. Это и была моя работа.
Первый по-настоящему серьезный случай произошел в марте, когда Эстебану было три с половиной. День был воскресный, Лусия готовила на кухне, и Эстебан получил в своё распоряжение гостиную и примерно двадцать минут свободного времени. Для трёхлетнего ребенка с индексом уязвимости 9,4 это была вечность.
Он начал тихо. Это всегда плохой знак. Тихий Эстебан был опаснее громкого – когда он шумел, было понятно, где он и что делает. Тишина означала концентрацию.
Я следил за ним, не дыша (метафорически – мы не дышим, но ощущение было именно такое). Он обошел диван. Изучил журнальный столик. Остановился у книжного шкафа и долго смотрел на верхнюю полку с видом альпиниста, оценивающего восьмитысячник.
– Нет, – тихо сказал я.
Он уже карабкался.
Техника у него была нулевая, но энтузиазм компенсировал всё. Первая полка выдержала. Вторая заскрипела предупреждающе. На третьей он остановился, торжествующий, на высоте полутора метров, и оглядел комнату с видом завоевателя.
Шкаф начал медленно, с достоинством, отклоняться от стены.
У меня было, по моим расчетам, около четырех секунд.
Я не мог удержать шкаф – это слишком грубое вмешательство, нарушение физики, которое оставляет следы в реальности и требует заполнения семи форм отчетности. Но я мог работать с деталями. Я увидел: на нижней полке стоит тяжелая энциклопедия. Если она сдвинется вправо – центр тяжести изменится. Шкаф выровняется. Эстебан слезет сам, испуганный скрипом.
Одна секунда на расчет. Две – на исполнение. Я дал импульс воздуха вдоль нижней полки. Энциклопедия сдвинулась. Шкаф дрогнул, но устоял. Эстебан замер, почувствовав нестабильность, и с неожиданной осторожностью (вот оно! вот инстинкт самосохранения!) сполз вниз.
Четыре секунды. Чисто.
Из кухни пахло жареным луком. Лусия ничего не слышала. Эстебан стоял посреди комнаты и смотрел на шкаф с уважением – как будто тот сам его предупредил. Может, так оно и было.
– Молодец, – сказал я шкафу. Иногда помогает.
Апрельский эпизод с собакой был другого рода.
Соседи с третьего этажа держали немецкую овчарку по имени Герцог – пса с безупречными манерами и маниакальной ненавистью к детям до семи лет. Никто не знал, откуда эта ненависть. Может, плохой опыт, может, просто принципиальная позиция. Факт оставался фактом: Герцог и Эстебан не должны были пересекаться.
Они пересеклись во дворе. Герцог был на поводке, но поводок держал дядя Карлос, который в этот момент разговаривал по телефону и выглядел так, будто новости были нехорошие. Эстебан шел из магазина с матерью, нёс маленький пакет с хлебом и при виде большой собаки сделал именно то, чего делать не следовало: протянул руку.
Не из страха. Из любопытства. Он всегда тянул руку – к огню, к незнакомым кошкам, к розеткам, к горячим кастрюлям. Этот рефлекс я заносил в журнал под отдельной строкой: «Тактильная экспансия. Не поддается коррекции».
Герцог заметил руку. Уши встали вертикально.
У меня была секунда.
Я не мог успокоить собаку – у пса был свой хранитель, и вмешательство в чужую опеку строго регламентировано протоколом. Но я мог работать с контекстом. В трёх метрах на мусорном баке сидел голубь. Обычный буэнос-айресский голубь – серый, флегматичный, философски настроенный. Я дал ему легкий толчок.
Голубь взлетел с громким хлопаньем крыльев прямо перед носом Герцога. Пёс инстинктивно рванул в сторону птицы. Поводок натянулся. Дядя Карлос, которого дёрнуло, выронил телефон и закричал что-то неприличное. Лусия схватила Эстебана за плечи и прижала к себе.
Всё заняло три секунды.
Голубь приземлился на карнизе и посмотрел на меня с видом, который я расценил как профессиональную солидарность.
– Спасибо, – сказал я.
Голуби вообще неплохие союзники. Они непредсказуемы, они повсюду, и никто не задает вопросов, когда голубь внезапно взлетает. Это просто голубь. Это норма. Я взял их себе на заметку как базовый инструмент и впоследствии использовал метод «тревожный голубь» ещё двадцать два раза за первые пять лет.
Но самым ярким, самым чистым и самым дорогим мне эпизодом тех лет стала история с гаражом.
Это случилось в июне, в один из тех зимних буэнос-айресских дней, когда холодно не по-настоящему – не как в России или Канаде, – а как-то театрально: небо серое, ветер обидчивый, и всё вокруг выглядит немного пасмурнее, чем надо. Эстебану было пять. Они с матерью были в гостях у Абуэлы Роситы – бабушки, жившей в доме с плоской крышей и крутой пристройкой гаража.
Я знал, что это место опасное, ещё когда мы только подходили к калитке. У опасных мест есть своя атмосфера – не зловещая, не темная, просто чуть более тихая, чем должна быть. Слишком много вариантов развития событий.
Дети почуяли крышу гаража мгновенно. Их было трое: Эстебан, двоюродный брат Маттео и девочка по имени Валерия, которая была старше на год и потому считалась авторитетом в вопросах что-можно-а-что-нельзя. Валерия решила, что можно. Они залезли по приставной лестнице за пять минут.
Я поднялся следом.
Крыша гаража была не очень высокой – метра три, может, три с половиной. Но асфальт внизу был твёрдым, и угол падения при любом варианте прыжка был бы некомфортным. Маттео сразу сел и решил, что высоты достаточно. Валерия стояла у края, смотрела вниз и молчала – это было умно, это было зрелое решение.
Эстебан подошел к самому краю.
– Я – кондор, – объявил он.
Это были первые слова, которые я занес в журнал с пометкой «цитировать в финальном отчёте».
– Эстебан, – позвала снизу Лусия, которая только что заметила, что во дворе тихо.
Он не слышал. Он уже раскинул руки. В его голове, я уверен, происходило что-то величественное – степи, горизонты, восходящие потоки теплого воздуха. Кондор. Конечно, кондор. Ничто меньшее его бы не устроило.
У меня было около двух секунд.
Я провёл мгновенный расчёт. Рядом с гаражом, у забора, стояла старая яблоня – почти без листьев, но с густыми ветками. Между яблоней и гаражом было примерно полтора метра. Если он прыгнет в ту сторону и ветки выдержат нет, ветки не выдержат, они слишком тонкие. Другой вариант: внизу, у стены гаража, абуэла Росита складировала картонные коробки – большие, из-под холодильника. Если он полетит строго вниз и немного влево, это смягчит удар достаточно, чтобы обойтись без серьёзного. Но чтобы он полетел влево, нужен был правый боковой ветер – слабый, мягкий, точечный.
Я создал его.
Эстебан прыгнул.
Ветер чуть подтолкнул его вправо – нет, влево, я работал зеркально, всегда путаюсь, – и он приземлился в стопку коробок с грохотом, который услышали на двух соседних улицах. Коробки сложились, смягчили удар, и Эстебан вывалился из их недр с царапиной на подбородке, ошалелым взглядом и, – вот это важно, – с улыбкой.
Лусия прибежала бледная. Абуэла Росита крестилась. Маттео на крыше смотрел вниз с видом свидетеля исторического события.
– Я летел, – сказал Эстебан матери, пока та трясущимися руками проверяла его на предмет переломов. – Мама, я правда летел.
– Нет, – сказала Лусия, – ты падал.
– Нет, – возразил он с убежденностью, которую не поколеблет никакой аргумент, – я летел. Просто приземлился не там.
Я сидел рядом на краю коробки, скрестив руки, и смотрел на него. На эту красную царапину на подбородке. На этот взгляд – абсолютно живой, абсолютно уверенный в том, что он только что совершил что-то правильное.
И я подумал: знаешь что, парень, ты по-своему прав. Ты летел. Я просто не дал тебе разбиться при посадке.
Это и есть моя работа.
В журнале за тот день я написал коротко: «День 1984. Объект жив. Летал. Приземление – удовлетворительное. Метод: коробки плюс боковой ветер. Расход: минимальный. Настроение объекта: отличное. Настроение хранителя: сложное».
Ниже, подумав, добавил:
*«Кондор. Что ж. Хуже бывало».*.
Глава 3. Чернила и помада.
О гормонах в Небесном Департаменте ходят легенды. Не добрые.
Есть специальный раздел в учебнике для хранителей – толстый, зачитанный до дыр, с пятнами неизвестного происхождения на полях, – который называется «Пубертатный период и управление последствиями». Я читал его трижды. Первый раз – до назначения, просто из профессионального интереса. Второй – когда Эстебану исполнилось двенадцать и я начал замечать тревожные признаки. Третий раз я читал его ночью, когда Эстебану было тринадцать и он впервые увидел Исабель Монтеро, – лихорадочно, с карандашом в руке, подчёркивая ключевые места.
Учебник не помог. Он никогда не помогает. Это просто книга, которую пишут ангелы, пережившие подростковый период своих подопечных, чтобы предупредить тех, кто ещё не пережил. Что-то вроде мемуаров с элементами тактического пособия. Основной посыл: готовься ко всему, потому что ни к чему подготовиться нельзя.
Исабель Монтеро появилась в классе Эстебана в начале учебного года, когда ему было тринадцать лет и три месяца. Её отец был мясником с рю Боливар, мать преподавала географию, и сама Исабель была, что называется, личностью с первой секунды. Она вошла в класс, огляделась, выбрала парту у окна и села так, будто это место всегда принадлежало ей, просто временно пустовало.