Дмитрий Урушев – Звезда Альтаир. Старообрядческая сказка (страница 8)

– Отчего не поехать? Поеду! Мне все равно с кем и все равно куда.

– Тогда залезай на круп. Да ты сам залезешь?

– Обижаешь, добрый молодец! Я в гусарах служил.

Демьян лихо вскочил на коня, и Иван тронул поводья. Поехали.

Поэт без устали болтал, расспрашивал царевича о его делах, рассказывал о своей блуждающей судьбе и читал вирши. Царевич охотно поддерживал разговор, хотя и неудобно было это, сидя спиной к собеседнику.

«Занятный человек, – подумал юноша. – Хорошо бы и дальше с ним ехать. Вдвоем все-таки веселее».

Нагнали ярыжек. Их раскормленные кони еле-еле передвигали ноги. Миновали их быстро и молча.

Вечером приехали к большому селу с церковью. Кирпичный храм возвышался над избами, блестя золотыми маковками. Над обшарпанной колокольней кружили вороны. Но Иван не знал, что это церковь. Для него это был большой загадочный дом с башней.

– Чей это дворец? – спросил царевич.

– Это церковь, Божий храм, сюда старухи приходят по утрам, – сострил Демьян.

– Мне туда непременно надо.

– Сегодня уже поздно. Завтра будет праздник, завтра и сходишь. А пока давай попросимся к кому-нибудь на ночлег.

Постучались в одну избу, в другую, в третью. Но везде путникам отвечали одно и то же:

– У нас занято! Завтра ярмарка, народу понаехало! Ступайте к соседям!

Наконец один хозяин пустил ночевать на сеновал. Уже в темноте поужинали хлебом насущным и завалились спать.

Проснулся юноша от странных звуков – будто самый воздух гудел и звенел. Иван растолкал поэта.

– Слышь, что это?

– Зачем разбудил? Это колокола звонят. Народ в церковь созывают. Не мешай спать.

И поэт с головой зарылся в сено.

Царевич решил сходить в храм. Спустился с сеновала, отряхнулся, лихо заломил шапку и пошел на звон.

Церковь стояла посреди села. На площади вокруг нее уже собиралась ярмарка. Продавцы спешили к своим лавкам, будущие покупатели – в храм. Мужики в праздничных армяках и бабы в нарядных сарафанах входили в церковь и выходили из нее. Сотни голосов гудели на площади, а над ней весело трезвонили колокола.

Юноша с любопытством вошел в храм. В нем было душно, сумрачно и приторно пахло ладаном. Народу набилось так много, что нельзя пройти вперед. Иван не мог ничего разглядеть или расслышать. Только невнятное глухое пение доносилось до него.

Не успел царевич переступить порог церкви, как на него набросилась старуха в черном платке:

– Ах ты басурманин! Ах ты гицель проклятый! Сними шапку! Куда в шапке поперся!

Юноша оробел и живо сдернул шапку. Старушка не унималась:

– Куда пошел? Сейчас ходить нельзя. Вот кончат петь, так ходи, куда хошь. Что варежку разинул? Что бельма вытаращил?

Любопытство сменилось раздражением. Иван покраснел и немедленно вышел.

«Вот тебе и церковь! Вот тебе и Божий храм! – думал царевич, поспешно шагая назад. – Неужто эти злые люди имеют самую правильную веру? Неужто мне придется учиться у них? Да ноги моей больше не будет в церкви».

Демьян выслушал досадливый рассказ юноши и улыбнулся:

– Да, не повезло тебе, Иванушка. Ты пришел в дом Божий за верой и истиной, а наткнулся на старуху-свечницу. Черт ли сладит с бабой гневной? Не обижайся. Такие старухи нарочно стоят при церковных дверях, чтобы проверять веру входящих. У кого вера крепка, те проходят. А маловерные поворачивают назад.

Пошли на ярмарку. Долго бродили. Зашли в конный ряд. Царевич спросил:

– Демьян, будешь со мной по белу свету ездить, веру искать?

– Дома у меня нет, семьи тоже, – вздохнул поэт. – Пока на месте ничто не держит, и не наскучил мир этот мне, почему бы не поездить? Изволь, готов делить с тобой все тяготы кочевой жизни.

Обрадованный юноша тотчас вынул неразменный рубль и купил Демьяну доброго коня, а к нему седло и сбрую.

Не стали мешкать и отправились в дальний путь. Выехали за околицу, на пыльную столбовую дорогу. Вокруг простирались поля и луга, на горизонте синел далекий лес. Поэт расчувствовался:

– Край родной долготерпенья, край ты русского народа!

Иван хмурился. Он все переживал утреннюю встречу со свечницей.

Долго ли ехали, коротко ли, увидели на невысоком холме белую крепостную стену с башнями, а за ней верхушки деревьев, крыши домов, маковки церквей и стройную колокольню.

– Демьян, не город ли?

– Нет, – привстал в седле поэт. – Это женский Марусьев Кривоколенный монастырь.

– Монастырь? Что это? Дед Пантелей что-то говорил про монастырь.

– Темный ты парень, Иван. Ох, темный! Монастырь – это такое место, где живут отцы-пустынники и жены непорочны. Они удаляются от всех соблазнов сего суетного мира, отгораживаются от него высокой стеной и живут в посте и молитве.

– Это как – в посте?

– А так. Постятся – мяса не едят, молока не пьют, живут на одном хлебе и воде. Понятно, темнота?

Царевич промолчал. Ему было неловко. За время путешествия он узнал много новых слов, а что они означают, даже не догадывался. Вот, например, «поэт» – это кто? А «стихи» и «вирши» – это что? Но спрашивать юноша стыдился, не хотел казаться невежей.

Решили заехать в обитель. Может, удастся остановиться на ночлег.

У монастырских ворот, как у обычной избы, стояла скамья. На ней, как кумушки на деревенской улице, сидели три пожилые женщины в черных платьях и черных же платках, с четками. Та, что посередине, выделялась дородностью и важностью. В правой руке сжимала изукрашенный посох.

Женщины о чем-то оживленно судачили. Но, увидев приближающихся всадников, замолчали, выпрямились и застыли, придав лицам значительные выражения.

Иван спешился, снял шапку и учтиво поклонился.

– Здравствуйте, почтенные старицы! Дозвольте странникам в вашем монастыре переночевать.

– И вы здравствуйте, добры молодцы, – скрипучим голосом ответила женщина с посохом. Смерила царевича и поэта оценивающим взглядом. – Гостеприимство – дело святое. Отчего не пустить? Только монастырь у нас девичий. Побожитесь, что вы не разбойники, не злоумышленники, не озорники и не учините у нас никакого безобразия.

Поэт выразительно взмахнул руками.

– Ты что! Мы люди странные и смиренные, зла никакого не учиним. Глянь на меня! Разве не видно, что я и мухи не обижу? В переулках каждая собака знает мою легкую походку.

Старица встала и рассмеялась.

– По тебе не скажешь, бритоголовый. Вот юноша – чистый голубь. Ну а я – мать Демагогия, игуменья сей святой обители. Это мои помощницы – казначейша мать Деморализация и келарша мать Деменция. А вас как зовут?

Глава 8

Иван и Демьян сидели в кельях матери Демагогии. Даже не в кельях, а в палатах. Да что там в палатах, во дворце! Деревянный терем царя Додона не мог сравниться с каменными хоромами настоятельницы Марусьева монастыря. Беленые стены, вощеные полы, изразцовые печи, цветные слюдяные окошки, на окошках герань – лепота! Пахло мылом и сушеной полынью. И повсюду такая несносная чистота, какая возможна только в доме старой девы.

Ярко горели сальные свечи в серебряных шандалах. Мать Деменция, шурша платьем, таскала из келарни яства. На столе стояли уже грибки, пирожки, блины, лепешки со всякими припеками. И невесть чего не было. Явились на сахарной скатерти бутылки с настойками и наливками, серебряные стопочки и фарфоровые тарелки.

Демагогия и Деморализация умильно глядели на гостей. Они приняли царевича и поэта за богатых богомольцев, разъезжающих по святым местам, и теперь хотели похвастаться чудесами своей обители.

– Вы, странники Божьи, поди, весь свет объездили, все дива повидали, – ворковала мать-казначейша. – А такого дива дивного, чуда чудного, как у нас, нигде не видывали.

Демьян потер руки и подвинулся к столу.

– А что за чудо у вас, матушки?

Демагогия и Деморализация ахнули. Деменция от удивления чуть не выронила блюдечко с вареньем.

– Неужто, голубчики, вы не слыхали о юродивой старице Хавронье?

Царевич и поэт недоуменно переглянулись.