Дмитрий Травин – Пути России от Ельцина до Батыя: история наоборот (страница 39)

Альтернатива седьмая. «Злой» Петр против «доброго» Федора

Как минимум со времен княгини Дашковой — знаменитой подруги императрицы Екатерины II — идет спор о том, был ли Петр Великий объективно необходим для величия России или можно было добиться позитивных результатов в развитии страны, не применяя особой жестокости. Нафантазировать можно любую альтернативу Петру, и все же спор этот не так уж оторван от жизни. Дело в том, что Петр Алексеевич стал царем потому, что в очень раннем возрасте умер его старший брат Федор Алексеевич, правивший совсем недолго, но успевший за время пребывания у власти провести такую важную реформу, как отмена местничества. Что было бы с Россией, если бы Федор оказался крепче здоровьем? Существовала ли федоровская альтернатива петровскому курсу? Некоторые историки (например, Андрей Богданов) настаивают на том, что она была.

Для того чтобы разобраться с альтернативой, следует принять во внимание два важных момента. Во-первых, когда реально началась вестернизация Московии. Во-вторых, какие проблемы реально волновали государей XVII — XVIII веков.

Вестернизация началась, конечно, не при Петре. В той или иной мере желание использовать западный опыт для построения армии проявлялось на протяжении почти всего XVII века. Вместе с интересом к армейским вооружениям и построениям приходил интерес и к другим аспектам западной жизни. Поскольку вестернизация в той или иной мере шла при Михаиле Федоровиче, Алексее Михайловиче и Федоре Алексеевиче, невелика вероятность, что заимствование западного опыта при каких-то обстоятельствах сошло бы на нет.

Но следует подчеркнуть, что если сегодня мы ценим в делах давно минувших дней приобщение к западной культуре, распространение знаний и обычаев, характерных для цивилизованных стран, повышение эффективности экономики и ограничение деспотизма, то для современников первостепенное значение имели боеспособность армии, сражающейся с соседями, и работоспособность бюрократии, снабжающей армию деньгами, рекрутами, боеприпасами и провиантом. Вестернизация понималась и Федором, и Петром совсем не так, как понимаем ее мы.

Как показал опыт XVII века, сформировать мощную армию России было трудно из-за отсутствия достаточных ресурсов, точнее из-за неспособности выкачать из народа необходимые для повышения боеспособности ресурсы. Поэтому если в целом вестернизация могла идти и без Петра, то способность московских государей продвинуться на Запад, побеждая таких сильных соперников, как шведский король, вовсе не была гарантирована. Соответственно, если «петровская модернизация» в нашем понимании — это приобретение широкого круга накопленных западными странами знаний, то она худо-бедно шла бы и без Петра. Если же Петр ассоциируется у нас в первую очередь с полтавской победой, созданием флота, основанием Петербурга, присоединением Ижорской земли и Балтии, повышением репутации России в Европе, то ничто из перечисленного не было гарантировано объективным развитием страны. Все это требовало огромных ресурсов, а выкачивание их из народа требовало от правителя невероятной энергии и, увы, изрядной жесткости.

Каждый читатель может сам для себя решить (исходя из своего понимания исторических задач страны), способен ли «добрый царь» решить задачи, посильные «злому царю». Впрочем, ко всем этим рассуждениям следует добавить еще один важный момент. Культурный разрыв православного мира с католическим и протестантским серьезно осложнял любые заимствования в ту эпоху, когда религиозность очень много значила для людей. Вестернизировать православную Московию было труднее, чем католическую Польшу, хотя обе страны находились далеко от центров экономического, политического и культурного развития Европы. Новшества, которые для католиков были именно новшествами, православные люди могли воспринимать в качестве ереси, поскольку шли они от «латын», «лютеров» и «кальвинов», от которых ничего хорошего верующий человек ждать не мог. Если Московское государство в XVII столетии настраивалось постепенно на реформаторский лад, интересуясь заимствованиями, то православная церковь все более проявляла консерватизм, препятствуя по мере сил даже принятию на военную службу иностранцев, полагая, что чуждые по духу люди будут не столько способствовать победам нашего оружия, сколько искушать люд православный еретическими соблазнами.

Петр жестко ограничил влияние церкви на государство. Значительно более жестко, чем его отец Алексей Михайлович, отстранивший от патриаршества Никона. Вряд ли иной традиционно сформировавшийся государь православной Руси мог устранить патриаршество как институт, создав для управления церковными делами Синод и подчинив его самому себе с помощью специального чиновника, названного обер-прокурором. Но без этой реформы окно, прорубленное в Европу, превратилось бы, скорее всего, в форточку.

Миф седьмой. О том, что пришел Петр и все испортил

В середине XIX века, когда петровские времена были уже далеко, дщерь Петрова Елизавета давно почила в Бозе и даже матушку Екатерину, начертавшую на Медном всаднике «Petro primo — Catharina secunda», изрядно подзабыли, появились в России славянофилы. Возлюбили они не столько славян (тем более что никаких славянофобов в России не было, а были западники, тоже любившие славян, но по-своему), но те допетровские времена, когда солнце было ярче, трава зеленее, вода мокрее и немцы скромнее. Славянофилы скептически относились к немецкому влиянию, которое началось с Петра. Они полагали, что у нашей Святой Руси есть особый путь развития, соответствующий склонностям нашего народа, а всякое чуждое влияние может народ испортить. Ну, может, не всякое, поскольку от греков из Византии шло к нам издревле влияние православное — славное и правильное. Но от злых и жестоких германцев трудно было чего-либо правильного и славного ожидать. А Петр с ними подружился, гулял и выпивал, носил нехорошую, короткую одежду и сбривал хорошие, длинные бороды.

Самым же печальным было то, что Петр осуществил, как сказали бы современные политологи, институциональные преобразования. При первых царях династии Романовых собирались на Руси земские соборы. Государи советовались с народом, хотели знать мысли и мнения с мест. Петр оказался не только самовластным, но и инакомыслящим государем. Знать он хотел о том, что мыслили в иных землях, тогда как своей управлял жестко и самодержавно, с народом не советуясь.

Славянофилы изображали в своих размышлениях идеальную картину жизни старой Руси, которой на самом деле не существовало. А потому Петр не мог нам все испортить. Он сильно повлиял на исторический путь России, сумел разрешить одни проблемы, создал при этом другие, но между старой Московией и новой Россией не могло быть такого резкого контраста, как следовало из многих славянофильских текстов. Серьезное изучение истории — хотя бы по Карамзину, которого читали русские интеллектуалы, — могло бы избавить от идеализации прошлого. Но если исторические факты расходятся с желаемым идеалом, интерес к фактам у искренне верующего в лучшее человека резко снижается. Славянофилы часто не изучали историю, а конструировали ее в своих головах. Недаром два лучших русских историка того времени — Тимофей Грановский, специалист по Европе, и Сергей Соловьев, автор многотомной «Истории России», — были западниками. Не в смысле преклонения перед иностранщиной, а в смысле объективного интереса, питаемого к реальному прошлому — как иностранному, так и отечественному.

Изучение реальной истории показывает, что как до Петра, так и после него на Руси было много жестокости, злобы, междоусобиц. Как, впрочем, и на Западе. Изучение показывает, что наша церковь была далека от святости. Как, впрочем, и западная. Изучение показывает, что земские соборы были отнюдь не тем местом, где добрый государь слушал правду от верных подданных, но, как и зарубежные парламенты, ландтаги, штаты, кортесы, сеймы, они были местом сурового торга между разными группами интересов и заключения соглашений по некоторым чрезвычайно важным для страны вопросам.

Важнейшей функцией всех парламентов, не исключая наших соборов, было решение финансовых проблем страны. Монарху требовались деньги для ведения войны. Обычно он не мог собрать налоги с населения, не получив согласия представителей общества. Точнее, не всего общества, а платежеспособной его части. Мнение «граждан» никого не интересовало. Да, собственно, никаких граждан и не было. Имелись лишь подданные, которым следовало раскошелиться. На соборах решали, как конкретно раскошеливаться, как собирать в казну деньги, находящиеся в частных кошельках, кто раскошелится больше, а кто меньше, как широко придется раскрывать кошелек для того, чтобы одержать победу в грядущей войне. В кризисных ситуациях, когда, скажем, пресекалась правящая династия, соборы могли решать вопрос о престолонаследии. Точнее, не решать, поскольку решали вопрос все же в узком кругу сильные мира сего, а легитимировать принимаемые решения так называемым «мнением всей земли».

Сложный, неидеальный допетровский мир должен был трансформироваться в связи с возникновением серьезных проблем Нового времени. Так же, как должен был трансформироваться мир любой европейской страны, которой в условиях так называемой огнестрельной революции приходилось все больше и интенсивнее воевать, все больше тратить денежных средств на формирование армии, строительство фортификационных сооружений, закупку вооружения и провианта. Трансформация не означала перехода от Святой Руси к царству Антихриста. Но не означала она и обратного: перехода от сонной русской косности к динамичной европейской мудрости. Петр не мог быть великим творцом новой России, единолично заставившим ее развиваться, но не мог он быть и ее злым гением, разрушившим многовековую православную идиллию ради подражания немцам.