Дмитрий Травин – Пути России от Ельцина до Батыя: история наоборот (страница 14)
Советская идеология была антикапиталистической и Запад критиковала как оплот буржуазного образа жизни, тогда как мировой пролетариат считался прогрессивным. Сегодня у нас построен капитализм. Образцами для подражания становятся люди, заработавшие много денег и продвинувшиеся по карьерной лестнице, тогда как разрушителей уютного буржуазного мира подвергают наказаниям. Противостояние с Западом основано не на классовом подходе, а на национальном. Недружественная нам часть мира критикуется не за установившийся там социальный строй, а именно за недружественное по отношению к Российскому государству поведение.
Советский режим являлся атеистическим. Действующих храмов оставалось мало, недействующие были откровенно изгажены. Про старорусских святых знали лишь те, кто специально разыскивал информацию в книгах. В школах могли сказать что-то позитивное даже про царей и полководцев прошлого, но не про церковных деятелей и духовных подвижников. Сегодня у нас ситуация прямо противоположная. За оскорбление чувств верующих наказывают, за оскорбление атеистических чувств — нет. Руководители страны демонстративно религиозны, даже если в советское время формально придерживались атеистических норм ради карьерных целей.
Нынешнюю идеологию можно принять за своеобразную «реинкарнацию» советского духа, только если все идеологизированные общества сваливать в одну кучу и противопоставлять свободному миру, якобы вообще неидеологизированному. На самом деле старая советская идеология почила в бозе, а через какое-то время родилась идеология новая, которая в чем-то на старую, естественно, похожа (как похожи друг на друга любые идеологии, ставящие своей задачей формировать скрепы, сплачивающие разнородные человеческие массы ради поставленных вождями целей), но во многом непохожа.
Почему же советская идеология умерла, хотя обладала ресурсами, позволявшими ставить памятники, вести пропаганду в СМИ и учебных заведениях, контролировать всякое проявление свободной мысли? Дело в том, что большие ресурсы позволяют проникнуть в умы людей, но не в сердца. Человек понимает, как надо себя вести, и становится конформистом, предпочитающим не нарушать установленных норм, говорить лишь дозволенное, но пропускать при этом мимо ушей все, что утверждает пропаганда. Идеология, хорошо работавшая в эпоху веры в построение коммунизма, перестала быть эффективной, когда вера эта умерла, но в сердцах людей постепенно формировалась вера иного рода. Кто-то стремился верить в Бога, кто-то — в гуманистические ценности, а кто-то сочетал возрождение традиционной религиозности с заимствованием идей, характерных для свободного мира. Даже сами коммунистические пропагандисты, как правило, уже не верили в то, что должны были проповедовать, но делали положенное, поскольку были конформистами.
Советский опыт показывает нам, что если все как один клянутся в верности вождям и той идеологии, которую они считают правильной, то не стоит делать вывод, будто общество целиком индоктринировано. Со сменой политических условий чрезвычайно быстро может измениться ментальность. Люди будут преследовать цели, соответствующие их рациональным интересам. Но при этом какой-то части общества (возможно, очень большой) понадобятся мифы. Мифологизация позволяет тешить то иррациональное, что в нас сидит. Человек хочет не только гнаться за выгодным лично ему, но и чувствовать себя частью сообщества, ставящего великие цели. Ради этих целей он готов «покупать» идеологию. Но лишь ту, которая ему реально подходит. Просроченный, дурно пахнущий и небрежно упакованный товар он будет брать лишь в том случае, если ему его навязывают.
Глава третья. О том, как Владимир Ильич подкузьмил Иосифа Виссарионовича
Рассказ о том, почему сталинская индустриализация создала серьезные проблемы для горбачевской перестройки и ельцинских реформ, следует начать не с государственной деятельности Иосифа Виссарионовича, а с антигосударственной деятельности Владимира Ильича. Проще говоря, с того, как Ленин организовал русскую революцию в октябре 1917 года.
Впрочем, если бы это была только русская революция, она не имела бы столь больших и печальных последствий. Февральская революция 1917 года представляла собой чисто отечественное явление. И если бы все на ней завершилось, перемены свелись бы, по-видимому, лишь к трансформации монархии в республику. Революция октябрьская была не простой, а мировой. Точнее, она должна была стать мировой, согласно идеологии совершивших ее революционеров. И октябрьские события в Петрограде представляли собой, по мнению большевиков, лишь начальный этап длинной революционной цепочки событий, которая должна была привести к установлению власти трудящихся по всему миру или хотя бы в ведущих капиталистических государствах Европы с мощным и сильным пролетариатом.
Не простая, а мировая
Для того чтобы понять суть происходивших в России событий, нужно хотя бы кратко рассмотреть суть теории, которой руководствовались большевики в октябре 1917-го. Из основных положений марксизма следует, что капиталистический мир должен быть уничтожен пролетарской революцией. Утвердившаяся в марксистском учении теория диалектики производительных сил и производственных отношений предполагала, что развитие капиталистической экономики на определенном этапе вступает в непримиримое противоречие с буржуазным государством и с самой системой буржуазной эксплуатации человека человеком. Согласно этой теории, в рабочем классе постепенно растет понимание того, что капиталист присваивает часть продукта, созданного трудящимися, и это является вопиющей несправедливостью. По мере роста своего классового сознания рабочие все больше стремятся к тому, чтобы коренным образом изменить ситуацию. Для этого пролетариат осуществляет революцию, в результате которой ликвидируется система частнособственнического предпринимательства. Капиталист исчезает, а весь произведенный рабочими продукт поступает в распоряжение общества.
Согласно марксистской теории, подобная революция может произойти не в любой момент и не в любой стране, а только там и тогда, где и когда рабочий класс достаточно силен и сознателен. А это означает, что революция возможна лишь в развитых странах с высокой степенью индустриализации и урбанизации, где численность крестьянства резко сократилась, а численность рабочего класса возросла, где появились многонаселенные мегаполисы, в которых и разразятся революционные бои. Более того, поскольку (как показал опыт некоторых революций прошлого) терпящий поражение режим может получить поддержку со стороны соседних капиталистических стран, необходимо международное объединение сил рабочих, восставших против буржуазии. Революция может победить лишь в том случае, если она произойдет одновременно в ряде высокоразвитых государств, а следовательно, буржуазия одних стран, поглощенная собственными заботами, не сможет оказать помощь буржуазии других стран. В качестве практического вывода из марксистской теории возник тезис о необходимости мировой революции. Хотя на практике, конечно, предполагалось, что для революционной победы рабочего класса достаточно достижения одновременного успеха не по всему свету, а лишь в нескольких ключевых европейских государствах.
Итак, согласно ортодоксальному марксизму, социалистическая революция в России никак не могла победить. Во-первых, потому, что наша страна была преимущественно крестьянской, с не слишком развитыми городами и с малой численностью рабочего класса. А во-вторых, потому, что победа революции в одной стране в принципе исключена. Однако Владимир Ленин и Лев Троцкий сильно трансформировали марксистскую теорию. Они повернули ее так, чтобы обосновать возможность осуществления радикальных преобразований именно в России. Согласно этой реформированной теории, социалистическая революция начинается не обязательно там, где высокоразвитые производительные силы вступают в противоречие с отсталыми (капиталистическими) производственными отношениями, а там, где в силу определенных частных причин возникла революционная ситуация. Там, где комплекс противоречий, разрывающих страну на части, обострился сильнее обычного, где низы, как отмечал Ленин, уже не хотят жить по-старому, а верхи не могут ими по-старому управлять. Именно такой страной большевики считали Россию.
Корректировки, внесенные Лениным и Троцким в марксизм, были столь радикальны, что фактически ничего не оставляли от теории как таковой. Однако надо признать, что именно Ленин с Троцким, а не старые теоретики марксизма лучше понимали, как на практике разрушаются режимы. То есть какое значение для революции имеет комплекс накопившихся в обществе противоречий, в том числе тех, которые не имеют непосредственного отношения к классовой борьбе рабочих с буржуазией (в частности, противоречий межэтнических, межрегиональных, межпоколенческих). Русская революция подтвердила правоту Ленина и Троцкого. Падение старого режима произошло там, где сплелись десятки неразрешимых проблем, а вовсе не там, где производительные силы достигли самого высокого уровня развития.
При этом партия Ленина была марксистской, а влияние марксизма на умы многих российских интеллектуалов (не только большевиков) — чрезвычайно сильным. Любые корректировки, вносимые в теорию, должны были каким-то образом состыковываться с ее основами. Поэтому наши вожди не отказались от концепции мировой революции, а лишь сформулировали так называемую концепцию «слабого звена». Она утверждала, что революция поначалу должна совершиться в стране, являющейся наиболее слабым звеном в большой цепи капиталистических (империалистических) государств, но затем обязательно распространиться повсюду, где производительные силы переросли буржуазные производственные отношения. Россия в представлении Ленина и Троцкого была как раз таким слабым звеном. Но для того чтобы социалистическая революция победила, процесс, начавшийся в России, должен был получить развитие в других европейских государствах. На практике это означало, что революция из нашей страны должна быть перенесена как минимум в Германию — страну высокоразвитую, урбанизированную, промышленную, обладающую многочисленным сильным пролетариатом и при этом территориально расположенную сравнительно неподалеку (в отличие, скажем, от Англии).