Дмитрий Травин – Как мы жили в СССР (страница 3)
Кто-то, конечно, в этом месте сразу сыронизирует, что «в области балета мы впереди планеты всей». Но моя мысль состоит вовсе не в том, что культурные успехи оправдывают «неприглядный вид» социально-экономической сферы. Я полагаю, что, воспроизводя на этих страницах мир эпохи своей молодости, автор должен воспроизводить его без перекосов. Если наш день в конце 1970‑х годов включал работу, учебу, длинную очередь, переполненный автобус и унылое комсомольское собрание, то не следует забывать, что он включал также фильм, книгу, спектакль, горный поход и экскурсию по Золотому кольцу.
Несколько лет назад, вовсе не размышляя тогда ни о каком практическом применении своих записей, я решил вдруг сделать в соцсетях цикл воспоминаний о советском кино эпохи моей молодости. Цикл заинтересовал многих читателей, и это навело меня на мысль, что именно данного элемента не хватает в отложенной в долгий ящик книге. Главы, посвященные тому, как проживали мы дни советской жизни, должны дополняться впечатлениями, полученными вечерами, проведенными перед экраном. Так и сформировалась структура этой книги, состоящей из четырех глав и четырех «кинозалов».
В идеале, конечно, надо было бы писать не только о кино, но также о романах, поэмах, спектаклях, путешествиях. В свое время я ведь проглатывал книгу за книгой, журнал за журналом. Около десяти лет был завзятым театралом, охотившимся за лишним билетиком на улицах Ленинграда и Москвы. А летом отправлялся путешествовать по стране. Конечно, и о драматическом театре, и о художественной литературе, и о горных походах я обязательно здесь скажу, но основной упор все же сделаю на кино, поскольку каждый читатель может легко последовать за автором, отыскав нужный фильм в Сети. Он может вспомнить кино, увиденное сорок лет назад, или посмотреть его впервые, если мы с читателем принадлежим к разным поколениям. Спектакли советской эпохи в основном уже недоступны. Книги доступны, конечно, но – будем реалистами – лишь немногие осилят сегодня те романы, которые в свое время потрясали читателей. А «города и горы», которые я видел, должны быть темой совершенно иной книги. Зато кино в полной мере сюда вписывается. И вслед за мной в «кинозал» может отправиться каждый, кто хочет понять мир позднего СССР. Более того, может быть, я не прав (здесь не существует объективного критерия!), но думаю, что кино, созданное шестидесятниками, – это культурное чудо, вполне сопоставимое по значению с русской художественной литературой XIX века. Надеюсь, что когда-нибудь оно станет обязательной классикой для каждого интеллигентного человека, причем не только в России. И книга о нашей стране «долгих семидесятых» для меня непредставима без «кинозалов».
Завершая предисловие, хочу сказать, что наряду с описанием и анализом позднего Советского Союза я старался размышлять еще и о том, как ушедшая эпоха повлияла на формирование моего поколения – семидесятников, тех, кто вступил в сознательную жизнь на протяжении «долгих семидесятых», то есть после окончания хрущевской оттепели, но до начала горбачевской перестройки. Впрочем, размышления эти в данной книге не слишком подробны и обстоятельны, поскольку формированию семидесятников я посвятил специальное исследование, которое, надеюсь, будет опубликовано в ближайшее время. А пока можно читать препринт моего давнего доклада на эту тему [Травин 2011].
Конечно, я не смог бы подготовить эту книгу без моральной и научной поддержки моей жены Елены Травиной – автора важнейших текстов о семидесятнической ментальности [Травина 2009; Травина 2010]. Вместе с женой мы «долгими зимними вечерами» вспоминали давние годы, сортировали наши воспоминания, устраняли вкрадывавшиеся в память ошибки и даже вместе написали две статьи [Травина, Травин: 2010а; Травина, Травин: 2010б]. Некоторые разделы книги, связанные с советской торговлей, потребительским поведением и товарным дефицитом, я без ее помощи вообще не решился бы написать.
Особая благодарность – петербургскому «толстому» журналу «Звезда» (в первую очередь его главному редактору – историку и писателю Якову Аркадьевичу Гордину), проявившему интерес к моей работе задолго до ее завершения и принявшему к публикации серию статей, в которых мне удалось впервые дать связное изложение своего взгляда на эпоху застоя в СССР [Травин 2012а; Травин 2012б; Травин 2012в; Травин 2012г; Травин 2012д; Травин 2015]. «Звезда», только что отметившая столетие, является важнейшим культурным феноменом Санкт-Петербурга, и для меня большая честь публиковаться в этом журнале на протяжении тридцати с лишним лет.
Наконец, важно отметить, что эта книга появляется примерно через сорок лет после того, как старая советская система приказала долго жить. В 1985 году началась уже ее постепенная трансформация. Новую эпоху (горбачевскую перестройку и гайдаровские реформы) я здесь не затрагиваю, лишь изредка делая исключение для той информации, которая сущностно связана с эпохой старой. Большим переменам в жизни страны посвящена другая моя книга – «Очерки новейшей истории России. Кн. 1: 1985–1999 гг.» [Травин 2010]. Наверное, тот том, который сейчас лежит перед вами, может рассматриваться в качестве своеобразного приквела к «Очеркам». В совокупности эти две книги дают целостное представление о корнях того мира, в котором мы сейчас живем.
В те дни, когда над этой книгой уже работало издательство, скончался создатель Европейского университета в Санкт-Петербурге Борис Максимович Фирсов – великий человек, прошедший путь от первого секретаря райкома КПСС и директора студии Ленинградского телевидения до профессора-социолога и организатора совершенно новой, постсоветской науки. Когда Борису Максимовичу было уже сильно за восемьдесят, он начал работать над книгой об СССР 1964–1985 годов – о стране, которую он познал и в теории, и на практике, приобретя уникальный жизненный опыт. Мы обсудили его фундаментальный доклад [Фирсов 2016а; 2016б] на семинаре Центра исследований модернизации Европейского университета, научным руководителем которого я имел честь быть, но завершить свой труд Фирсову уже не удалось. Не хватило сил и здоровья.
Памяти Бориса Максимовича я посвящаю эту книгу.
Глава 1. «Дядя Ленин, открой глазки, нет ни мяса, ни колбаски»
Кто-то начинает рассказ о Советском Союзе с ГУЛАГа, а кто-то – с дружбы народов. Не будем сразу влезать в столь эпохальные темы. Начнем с того, что формировало день обычного человека. С еды, одежды, транспорта и жилья.
Куда пропал друг Вася?
Как-то раз выдающийся музыкант Мстислав Ростропович повез дочерей в Ярославль показывать русскую старину. Вечером они зашли в магазин купить что-то на ужин. Там не было ничего, кроме хлеба, сыра и масла. Но даже их добыть оказалось непросто.
А вот другая история. В самом конце 1970‑х замминистра внутренних дел Юрий Чурбанов оказался в узбекском городке Газли и заглянул там в рядовой магазинчик, снабжающий местных жителей продуктами. Заглянул и ужаснулся.
Чурбанов, надо заметить, был не просто высокопоставленным советским чиновником. По неформальному своему положению он являлся одним из первых лиц страны, поскольку имел честь быть зятем самого Леонида Брежнева. Понятно, что противником брежневской системы этот генерал не мог быть никак. Система его взрастила и дала возможность очень хорошо кормиться. Мысль «очернить» Брежнева Чурбанову не пришла бы даже во сне. Но тем не менее и такой человек вынужден был констатировать, что продовольственное положение в советской глубинке является поистине катастрофическим.
Может, Чурбанов случайно попал в то место, где было очень плохое продовольственное снабжение? Попробуем для анализа проблемы зайти с другого конца и почитать свидетельство не высокого московского гостя, а простого жителя глубинки – города Костромы, находящегося на Волге в самом центре России. Костромской журналист и литературный критик Игорь Дедков вел на протяжении многих лет дневник, куда записывал, помимо всего прочего, еще и бытовые впечатления. Дневник – не позднейшие мемуары, которые могут быть несколько искажены причудами памяти. Дневник – это документальное свидетельство текущей жизни. Более того, следует заметить, что шестидесятник Дедков, несмотря на свои демократические убеждения, абсолютно не принял рыночной России и морально страдал от хозяйственной системы, возникшей по итогам гайдаровской реформы. Незадолго до смерти он, сравнив старый советский мир с новым капиталистическим, высказался, скорее, в пользу первого [Дедков 2005: 553]. Совершенно очевидно, что Дедков не правил задним числом свои дневники, дабы сгустить краски, изображая Кострому 1970‑х.