Дмитрий Токийский – Магазин смерти Фудзитори (страница 2)

– «Папа сказал, что здесь можно купить истории» – прошептал он, протягивая монету с дыркой в форме слезы. – «Моя мама… её стёрли из памяти. Верните её».

Хироши подал ему «Чернила воспоминаний». Мальчик вылил её на книгу, и страницы заполнились тенями. Но вместо матери на них проступили лица всех, кого магазин поглотил. Ребёнок убежал, крича: «Это неправильные картинки!», книга превратилась в комок волос.

23:30. Двенадцатый клиент.

Мужчина в костюме, пропитанном формалином, вошел, оставляя следы босых ног. Его лицо было скрыто газетной вырезкой: «Смерть в токийском метро: 13 жертв». Он тыкал пальцем в банку с сердцем – мускулистый комок, сжимавшийся в такт шагам Хироши.

– «Сердце. Для жены», – сказал он, выковыривая монеты из-под ногтей. Они падали на прилавок, издавая звук, как будто кто-то грыз стекло. – Знаешь, из чего делают эти банки? – Его голос стал шепотом, от которого замерзли веки. – Из рёбер тех, кто сбежал до тринадцатого клиента.

Хироши взглянул на свою юкату. Узор теперь напоминал рёберную клетку, а между костями шевелилось нечто, похожее на кишки. В подсобке, где воздух был густым от запаха гниющих хризантем, его ждал обед: онигири, завернутый в нори. Но когда он развернул водоросли, внутри оказался комок черных волос. Они извивались, как змеи и пахли жасмином и медной пылью.

00:00. Тринадцатый клиент.

Дверь распахнулась без звука. Воздух наполнился запахом жженой фотобумаги. Хироши знал, кто это, ещё до того, как поднял глаза.

– Старик, – голос был сладким, как сироп из крахмала и крови. – Ты нарушил правило. Он поднял голову.

Перед ним стояла Аяко. Её кожа была натянута на каркас из бамбука, как бумажный фонарь. В пустых глазницах светились светлячки, привязанные на нитях из женских волос. Из разорванного рта свисал локон – тот самый, что он хранил под ребрами 50 лет.

– Ты посмотрел в лицо тринадцатому клиенту, – её пальцы, скрученные в спирали, коснулись его груди. – Теперь твои кости станут шестернями моих часов.

Боль началась с ключицы – хруст, как будто кто-то разламывал сахарную косточку. Плечо вывернулось, оголив бедренную кость, которая треснула, выпуская шестеренки. Рёбра вырвались наружу, превращаясь в стрелки, а позвоночник скручивался в пружину. Хироши закричал, но звук разбился о череп, став маятником. Его глаза вытекли, оставив в черепной коробке песчинки – последний секунды жизни.

Слепой массажист услышал тиканье. Его трость нащупала часы на пороге – циферблат из лобной кости, стрелки из волос Аяко. Когда он прикоснулся к ним, песок из глазниц Хироши просыпался ему в ладонь, и он *увидел*: Подземелье под магазином, где кицунэ с девятью хвостами вставляла шестеренку из ребра старика в свой позвоночник. Её смех стучал, как метроном: «Тик-так, тик-так, мне нужен следующий»

На полке «Фудзитори» появились часы. На этикетке кровью было выведено: «Костяные часы. Отмеряют время до встречи с тем, кому вы солгали. Стрелки указывают на ваши рёбра». В переулке Гиндзы ветер свистел в полых костях Хироши, играя ту самую колыбельную.

Глава 3: «Шёлковый кокон»

Дождь висел над Токио прозрачными нитями, словно небо ткало саван для тех, кто осмелится шептать свои желания в темноту. Юки стоял под крышей заброшенного киоска в Сибуя, его пальцы сжимали края пиджака, купленного в секонд-хенде – слишком широкого, слишком мужского. Капли стекали по его шее, словно пытаясь смыть с кожи следы чужого взгляда. В кармане жгло объявление, найденное и вырванное со стены метро: «Хочешь стать собой? Ищи Фудзитори там, где тень целует собственное отражение». Буквы оставляли на коже следы, как ожоги от сигарет.

Магазин нашел его у канала Мандзай-гава, где вода стояла черной и густой, будто в ней растворились все ночные страхи города. Стена дрогнула, и кирпичи поползли в стороны, обнажая фасад «Фудзитори». Вывеска была вышита на шелке, свисавшем с железных крюков, как содранная кожа. Капли дождя скользили по ткани, оставляя руны, которые начинали кровоточить, едва Юки коснулся двери. Она открылась с хлюпающим звуком, будто глоток воды, застрявший в горле утопленника.

20:00. Первый клиент.

Воздух внутри был густым, как бульон из костей. Стены магазина дышали – шелковые обои вздымались и опадали, обнажая под собой мозаику из ногтей. За прилавком сидел хозяин, его лицо скрывали нити, свисавшие с потолка, словто черные дождевые струи. Они впивались в дерево прилавка, пуская корни, которые шевелились, как слепые черви.

– Ты пришел за новой кожей, – голос хозяина был похож на скрип шелкопряда, пожирающего собственный кокон. Он протянул Юки юкату. Ткань переливалась, как внутренности моллюска, и была холодной, словно вырезана из лунного света. – Носи. Тринадцать клиентов. Тринадцать стежков для твоего перерождения.

Юки надел одежду. Швы впились в кожу, как хирургические нити. Узор на ткани – паутина с застывшими мухами – оживал, когда он двигался.

Первый клиент вошел, звеня бубенчиками на лодыжках. Женщина в маске из вороньих перьев, каждое из которых было увенчано крошечным черепом. Её ноготь, длинный и изогнутый, как серп, ткнул в банку с голосовыми связками. Они плавали в масле, свернувшись в клубок, как змеи.

– «Голос соловья», – прошипела она, швырнув на прилавок монету. В дырке виднелся зрачок, суженный от ужаса.

Юки подал банку. Стекло было липким, словто обмазано медом. Связки задрожали и запели – звук пронзил воздух, как игла, вонзающаяся в барабанную перепонку. Женщина впилась пальцами в горло, разорвала кожу и впихнула связки в рану. Её смех превратился в трель, когда она выбежала, оставив на полу перо. Оно извивалось, как отрубленный палец.

Время: 22:45

После седьмого клиента дверь открыл мужчина в костюме-тройке. Его лицо скрывала маска из фарфора, трещины на ней шевелились, как живые.

– «Мне нужно лицо, которое не будет меня предавать», – сказал он, голос звучал как запись, прокрученная назад. – То, что под маской… оно слишком «громкое».

Юки протянул ему «Шёлковую кожу». Мужчина сорвал маску, и под ней оказалась пустота, заполненная зубастыми ртами. Шёлк прилип к нему, зашивая пустоту, но рты продолжали шептать: «Мы всё видим».

23:45. Двенадцатый клиент.

Мужчина в костюме из смятых газет, страницы которых пестрели заголовками о самоубийствах. Его лицо было заклеено вырезкой: «Семья из трёх человек найдена мёртвой в своей квартире». Он тыкал в банку с «Кожей» – полупрозрачной мембраной, трепетавшей, как крыло летучей мыши. – Для… дочери, – пробормотал он, выковыривая монеты из пупка. Они падали на прилавок, звонко позвякивая, будто плакали. – Она хочет быть невидимой.

Когда Юки протянул банку, мужчина схватил её и прижал к груди. Мембрана ожила, обвив его тело, как полиэтиленовая пленка. Он выбежал, оставив на полу клочок газеты с фотографией девочки. Её глаза были зачеркнуты крестами.

В подсобке, где пахло формалином и слезами, Юки нашел обед: чашку рамена. Лапша плавала в бульоне, как бледные черви. Первый глоток вернул его в 14 лет – отец швырнул чашку в стену, крича: *«Ты не мой сын!»*. Но теперь, когда Юки зачерпнул палочками, лапша превратилась в прядь черных волос. Они обвились вокруг его запястья, шепча: «Стыд. Стыд. Стыд».

00:00. Тринадцатый клиент.

Дверь распахнулась беззвучно. Воздух наполнился сладковатым запахом лака для ногтей и гниющей плоти. Юки уставился в свои руки – они светились, как пергамент, сквозь кожу проступали синие вены, словно то чернильные линии судьбы.

– Мальчик, – голос был нежным, как лезвие, скользящее по горлу. – Ты хотел стать «настоящим».

Он поднял глаза.

Клиентка касалась потолка. Её тело было соткано из шелковых лент, на которых горели иероглифы – имена всех, кто когда-либо носил юкату магазина. Вместо лица – зеркало, в котором Юки увидел себя: широкие плечи, квадратная челюсть, кадык… но глаза были пусты, как у куклы, а изо рта свисал шелковый кокон.

– Твой челнок готов, – она протянула монету. В дырке пульсировала вена, переплетенная с нитью.

Боль началась с кончиков пальцев. Кожа лопалась, выпуская белые нити, липкие и горячие, как расплавленный пластик. Они оплетали его, сдирая плоть лоскутами, которые падали на пол, шлепаясь, как мокрая бумага. Ребра треснули, превращаясь в челнок, разматывающий кишки в пряжу. Юки закричал, но голос рассыпался на шепотки, вплетенные в шелк. Его последняя мысль: «Теперь зеркала будут врать красивее».

Слепой массажист нашел у двери клубок шелка. Когда он потянул за нить, ткань запела колыбельную, которую Юки напевал сестре в те ночи, когда отец бил его за «женские» жесты. В узорах он увидел:

Подземную мастерскую, где кицунэ с девятью хвостами ткала кимоно на станке из человеческих костей. Нити Юки вплетались в узор, образуя иероглиф «лгун». Её хвосты били в барабаны, обтянутые кожей прошлых работников, выбивая ритм: «Еще один. Еще один. Еще…»

На полке «Фудзитори» появился рулон шелка. Этикетка гласила: «Шёлковый кокон. Обернись – и мир примет твою ложь. Но каждую полночь нити будут впиваться в ребра, напоминая, кем ты был».

На мосту через Мандзай-гава девушка в юкате из перламутра подняла монету с дыркой. В отверстии мерцал зрачок Юки. Девушка отвела взгляд на голубую гладь, её тень на воде не имела лица.