Дмитрий Степанов – Герой в преисподней: от мифа к Twin Peaks. Эссе (страница 5)
В течение троянского стояния Одиссей часто возражает Агамемнону, и на фоне последнего выглядит настоящим героем ахейцев. Впрочем, хитроумный воин никогда открыто не противостоит Агамемнону. Его неистовый героический нрав проявляется там, где попирается его честь, – в отношении женихов, разоряющих его дом в отсутствие хозяина. Здесь его гнев столь же безграничен, что и «гнев Ахилла». Ю. В. Андреев подчеркивал: «Гипертрофированное чувство чести, отличающее эпического героя от простых смертных, иногда делает его личностью, почти совершенно асоциальной. Уязвленное самолюбие, гнев, обида могут толкнуть его на самые страшные и безрассудные поступки, идущие вразрез с жизненными интересами его соплеменников и сограждан. Гнев Ахилла, оскорбленного Агамемноном в лучших его чувствах, ставит все ахейское войско на грань катастрофы. Гнев Одиссея, безжалостно истребившего весь цвет молодежи Итаки, провоцирует гражданскую войну в его родном полисе».
Это «самостояние» героя, обусловленное принципом «истина и честь превыше всего», вдохновляло вполне реальных людей: философов, воинов, жрецов античности. Некоторые из них отождествляли себя с героями греческого эпоса безосновательно, следуя лишь собственным иллюзиям; другие сравнивали себя с персонажами Гомера вполне обоснованно, самым острым образом переживая ситуацию «один против всех». «В сочиненной Платоном „Апологии“ – защитительной речи перед афинским судом присяжных, – писал Ю. В. Андреев, – Сократ сам без ложной скромности сравнивает себя с гомеровскими героями и, прежде всего, с Ахиллом, этим рыцарем без страха и упрека, смело идущим навстречу своей безвременной гибели. В понимании Сократа, жизнь настоящего философа, как и жизнь настоящего героя, – это вечный бой, в котором важно не потерять себя, не забыть о своем высоком предназначении… Сократ не только теоретически обосновал, но и сам стал живым воплощением совершенно новой версии героического идеала древних греков, в которой победа человека над самим собой, над своими слабостями и пороками значило гораздо больше, чем все победы мифических героев в их схватках с врагами, чудовищами и превратностями судьбы. Этот новый образец героизма произвел глубочайшее впечатление не только на современников афинского философа, но и на многие последующие поколения».
Героическая судьба Сократа оставила глубокий след в душе одного из самых известных позднеантичных авторов – Апулея из Мадавры. В своем сочинении «О божестве Сократа» Апулей называет афинского мудреца не иначе, как «муж совершеннейший», «которого достоинство мудрости сравняло с любой божественной силой». Мудрость для Апулея – лучшая из добродетелей и к обретению мудрости он призывает своего читателя, напоминая в этой связи о другом многомудром герое: «Почему же ты не посвятишь себя мудрости, не устремишься наконец к ней, чтобы не слушать, как хвалят в тебе чужое, но чтобы тот, кто хочет тебя славить, восхвалял бы тебя так, как восхвалял Улисса Актий в своей трагедии „Филоктет“: „Славный, отечеством рожденный малым, чье имя известно, знаменит мощный дух, ахейского флота правитель, дарданских народов суровый мститель, сын Лаэрта“… Разве иному тебя учит Гомер, на примере того же Улисса, когда изображает постоянной его спутницей Мудрость, которую он, по обыкновению поэтов, называет Минервой? С этой спутницей он все ужасное преодолел, все опасное поборол. С ее помощью он, вступив в пещеру Киклопа, вышел; увидев быков Солнца, воздержался; сойдя в царство мертвых, поднялся. Та же мудрость была его спутницей, и он проплыл мимо Скиллы, но не был похищен; был рядом с Харибдой, но не был схвачен; испил чашу Кирки, но не изменился; сошел к Лотофагам, но у них не остался; слышал Сирен, но к ним не сошел».
Как путь обретения мудрости строит Апулей свой роман «Метаморфозы». Он изображает в нем перипетии судьбы не сформировавшегося героя, подобного Одиссею, бросающего вызов самим богам, но простого человека, волею судеб оказавшегося в весьма необычной ситуации. Такой персонаж – традиционный герой волшебной сказки. Соответственно, ткань «Метаморфоз» Апулей ткет не из героико-эпических мотивов, а из сюжетов волшебной сказки и новеллы.
В новеллистической сказке традиционные персонажи сказки волшебной подверглись известной рационализации: ведьмы были переосмыслены как просто злые старухи или сводни, лесные демоны и чудовища – как жестокие разбойники, скрывающиеся в таинственном лесном логове и заманивающие туда своих жертв, чудесные жены – как мудрые помощницы своих избранников, активно вызволяющие их из беды. Еще одним важным аспектом перехода волшебной сказки в новеллистическую является подмена чудесных способностей героя его находчивостью и хитростью. В свою очередь, волшебные силы, выручающие героя, выражаются в новеллистической сказке как его судьба, как некая высшая сила, пробивающая себе дорогу вопреки злонамеренности людей и всевозможным препятствиям.
Создавая «Метаморфозы», Апулей черпает из самых различных источников – он использует сюжеты и волшебной сказки, и новеллистической. Главный герой романа Луций становится жертвой собственного любопытства – пытаясь приобщиться тайнам магии, он превращается в осла. В таком образе он претерпевает многие злоключения, познает мир без прикрас. Мир «Метаморфоз» уже далек от «иного мира» волшебной сказки, это как будто реалистический мир новеллы. Но по сути это все та же преисподняя.
Луций странствует по «миру мертвых», и картины, посредством которых Апулей описывает испытания своего героя, не оставляют никаких сомнений в этом. По словам С. В. Поляковой, «автор обыгрывает тему «страшного мира. Материально-телесный, грубый аспект бытия, отраженный в книгах I – X, насыщен действием, непокоем; в нем все движется в нестройной толчее сменяющих друг друга тягостных случайностей, происшествий, людей, за ничтожными исключениями, злобных, коварных, преступных и жестоких. По преимуществу выведены представители наиболее грубых или материальных занятий – все эти бесконечные мельники, огородники, легионеры, повара, поселяне, пастухи, конюхи, трактирщицы, привратники, разбойники, странствующие торговцы, продавцы рыбы, торговцы скотом, сводни, порочные рабы, ростовщики, любострастные дамы проносятся по страницам «Метаморфоз» в каком-то зловеще-плотском хороводе. Тяжелая, давящая вещность создается и описанием рынка, гостиницы, мельницы, разбойничьего вертепа с его складом награбленной добычи, палат богатой жительницы Гипаты, отягощенных статуями, мебелью, картинами, яствами и т. д. Здесь верх всегда одерживают негодяи и убийцы, и от книги к книге зло все нарастает – убийства сменяют супружеские измены, измены – коварство, коварство – кровавые расправы, расправы – самоубийства».
Герой Апулея уже вследствие своего превращения не причастен этому «страшному миру». По словам Е. М. Мелетинского, «превращение в осла имитирует одиночество, заброшенность, отчуждение героя (в этом плане „Метаморфозы“ Апулея – далекий предшественник „Превращения“ Кафки) и одновременно ставит его в положение жертвы и наблюдателя». Луций – осел (= безумец, простак), вынужденный терпеть всевозможные злоключения на пути обретения мудрости, божественной мудрости, которой он приобщается в культе богини Изиды (мотив чудесной жены).
«Метаморфозы» Апулея, таким образом, – это роман-инициация (в сущности, конечно же, протороман, сотканный из сказочных и новеллистических сюжетов). Греческий глагол metamorphousthai – «претерпевать превращение» – мистериальный термин, обозначающий возрождение, изменение сущности. По Апулею, герой был бессловесной скотиной, слепо идущей по жизни, и только приобщение к таинствам Изиды сделало его человеком, властвующим над своей судьбой. Жрец Изиды объясняет Луцию смысл его страданий предельно ясно (и это смысл самого произведения Апулея): «Вот, Луций, после стольких всевозможных страданий, после великих гроз, воздвигнутых Судьбою, пережив величайшие бури, достиг, наконец, ты спокойной пристани Отдохновения, алтарей Милосердия… Разбойники, дикие звери, рабство, тяжкие пути и скитания без конца, ежедневное ожидание смерти – чего достигла всем этим свирепая Судьба? Вот тебя приняла под свое покровительство другая Судьба, но уже зрячая, свет сиянья которой озаряет даже остальных богов… вот избавленный от прежних невзгод, радующийся промыслу великой Изиды Луций празднует победу над своей судьбой!»
Рыцарь в преисподней
Мотивы романного сюжетосложения, намеченные в «Метаморфозах» Апулея – странствия одинокого героя во враждебном мире, воспитание героя жизнью, познание им мира и самого себя, – в полной мере выразились в средневековом рыцарском романе, созданном на фундаменте кельтской мифологии и фольклора.
Композиция рыцарского романа строится как серия приключений-испытаний героя. Для рыцарского романа, так же как и для героической сказки, характерны странствия в чудесных иных мирах, поиски противника и обидчиков, а также чудесных объектов, часто ради выполнения трудных задач, освобождения и спасения похищенных или плененных красавиц, поединков с соперниками, чудовищами. Героическое сватовство также находит место в рыцарском романе, как, например, в романах Кретьена де Труа (женитьба Эрика, Клижеса, Ивена, вероятно, и Персеваля, как это описывается у Вольфрама фон Эшенбаха). В «Рыцаре Телеги» брак заменен мотивом любовного свидания, а в «Тристане и Изольде» – устройством брака для другого и любовными свиданиями.