Дмитрий Старицкий – Вверх по течению (страница 43)
Осталось только придумать, как на таком станке все это вертеть на 360 градусов. Двое, к примеру, тащат станину за хобот по кругу. Им еще двое помогают крутить пару бревен на вершине пирамиды, к которым скобами прибиты колеса пушки. А вот сам механизм кручения… Штырь да деготь?.. Ладно, может, еще чего полезного местные инженеры подскажут? Вряд ли тут забыли деревянные конструкции.
Пока чертил классический вариант, вспомнил про образец русской смекалки времен Первой мировой — в Интернете фотку видел: две длинные лаги под лафет и укрепленный бревнами круг вокруг конического дворика. Солдатики приподнимают лаги с пушкой и ворочают «на пятке» лафет на нужный горизонтальный градус. Только в этом случае очень большая «мертвая воронка» над орудием образуется из-за меньшего градуса подъема ствола. Но соорудить такое подручными средствами быстрее и проще.
Но все равно все это нормальную зенитку не заменит. Максимум… показать, что можно и так. Для нормальной зенитки нужен и ствол длиннее, и скорострельность выше. Соответственно амортизаторы-накатники гидравлические, а не пружинные… И лафет совсем другой. Ну, ради прикола нарисуем еще тележку-прицеп четырехколесную с тумбовым лафетом. Вроде похожие тумбы тут на кораблях флот пользуют?
Интересно… вот гатлинги местные можно приспособить для зенитной стрельбы? Или для этого надо изобретать новый подпружиненный магазин? Сейчас же патроны с него подаются просто силой тяжести сверху.
Вот так всегда тут… куда ни кинь, то клин… То этого нет, то того… А может, и есть, только я о том не знаю. Впрочем, возможно, именно это незнание и помогает мне убедительно изображать дикого горца со странными идеями.
25
Рисунки мои, спрятав под температурным листом, няня Йозе, или, как она просила себя называть, — Иза, вынесла из палаты вместе с фанеркой, якобы на проверку к доктору. Часовой у дверей в медицине не разбирался и пропустил ее без досмотра. И где-то уже вне стен госпиталя она передала их Плотто. Как раньше передавала краткие записки от меня к нему и от него ко мне.
Судя по довольному выражению некрасивого лица хожалочки, она не осталась без награды со стороны капитан-лейтенанта. Мне же ей заплатить было нечем. Как очнулся я тут в одном исподнем, так и нахожусь.
Бритву и остальное мыльно-рыльное, а также хорошую бумагу и карандаши нянечка принесла мне от Плотто. И брила меня сама, весьма умело. А вот про судьбу моих вещей, которые были на мне на момент ранения, она не знала.
Доктор также хранил молчание, буркнув только:
— Вот когда поправитесь, фельдфебель, вам все обратно выдадут. А сейчас не положено.
Странные, однако, порядки в этом офицерском госпитале. Ну, деньги забрать на хранение — это я еще понимаю, это чтоб господа офицеры со скуки не пьянствовали в лечебном учреждении и режим лечебного питания не нарушали. Но часы-то отбирать зачем? И документы с планшеткой?
К тому же взгляд доктора, которым он стал на меня смотреть, мне откровенно не понравился. Холодный какой-то и отстраненный. На перевязках моих он как повинность отбывать стал. Все, что от него требовалось, делал, но как-то… Не передать словами. Это только чуется.
Может, это потому, что я, «крестьянское быдло», в этом шикарном дворце дворянское место занимаю? Понимаю, что не по чину, и сам в догадках теряюсь. Пока списываю мое попадание в этот дворец на то, что должность у меня обер-офицерская. Но даже это не объясняет отдельной палаты.
Сейчас бы мне учебники как раз пригодились, раз время свободное образовалось. Но доктор остался непреклонен. Нет, и все…
В начале третьей недели (я на стуле карандашом черточки ставил, чтоб счет дням не потерять) мордатые санитары внесли стол и простой канцелярский стул и поставили их на место унесенных кроватей.
На столе появился очень простенький стеклянный чернильный прибор.
И напоследок уже один санитаров вернулся и из литровой бутыли налил в чернильницу фиолетовых чернил.
— Слышь, браток, как там дела на фронте? — попробовал его я разговорить.
— Воюют, — буркнул он, даже не поглядев на меня, и ушел.
Вот сволочь… Жалко, что ли, ему раненому воину новости пересказать, раз тут радио нет.
А после обеда зашел
Сел за стол. Вынул из кармана синие сатиновые нарукавники и неторопливо их надел. Переложил ручки на приборе и представился:
— Я, Грибан Гагар, военный юрист второго ранга, нахожусь здесь с разрешения вашего лечащего врача, чтобы снять с вас дознание. Вам понятно, о чем я говорю?
— Не совсем. С меня уже снимали подробные показания люди из полиции. Ничего большего я сообщить не могу.
— Полиция — это одно, ее дело гражданские лица, а военная юстиция — это другое, — заявил чиновник наставительно. — Поэтому прежде чем ваше дело закрыть, я обязан составить все бумаги как положено. Итак, приступим. Ваше имя и фамилия?
— Савва Кобчик.
— Национальность?
— Реций. Горец.
— Подданство?
— Имперское.
— Сколько вам полных лет?
— Двадцать два.
— Семейное положение?
— Холост.
— Родственники имеются?
— Я сирота.
— Прописаны ли вы в сказках налогового департамента?
— Нет. Работал по найму подмастерьем.
— Гражданская специальность?
— Кузнец.
— Образование есть?
— Неполное среднее.
— С какого времени находитесь на действительной военной службе?
— С мая прошлого года. Доброволец.
— Чин?
— Старший фельдфебель артиллерии.
Чиновник впервые оторвал свой взгляд от бумаг и внимательно посмотрел на меня.
— Однако стремительная у вас, молодой человек, карьера, — но быстро справился с чувствами и снова затараторил, как автомат: — Нынешняя ваша должность?
— Помощник начальника Королевского артиллерийского полигона.
— Имеете награды?
— Имею. Крест военных заслуг с мечами и медаль «За полезное» от ольмюцкого короля.
— А теперь расскажите в свободной форме то, что с вами произошло на дороге, когда на вас напали и при этом ранили.
Я вздохнул и принялся рассказывать, а он скрипел перышком, успевая все за мной записывать. Опыт большой, видать, у него в таких делах.
На утренней перевязке доктор холодно меня поздравил с успешным ходом выздоровления и переводом в санаторий для выздоравливающих воинов.
— Наконец-то у меня снова появится палата для четверых раненых на фронте, — последнее слово он выделил особой интонацией.
Доктор ушел, и вскоре санитары мне принесли мои вещи.
Заставили все их осмотреть, сверить с описью и за них расписаться на той же описи.
Слава ушедшим богам: наградные золотые часы от Вахрумки оказались на месте, как и кошелек. В планшетке находились аттестат, солдатская книжка и тетрадь. И прочие мелочи оказались на своих местах. Ничего не украдено, что удивительно.
Полушубок и китель оказались тщательно отстираны от крови, но не зашиты.
Ленточки ордена и медали аккуратно отпороты от кителя и заложены в карман. Няня Иза моментом достала иголку и пришила мои награды на их законное место, предварительно зашив спину мундира. А на полушубок только развела руками — скорняк нужен.
Даже искореженная пулей лядунка с патронами никуда не пропала.
Я оделся с помощью няни Изы, которой с благодарностью вручил за заботу обо мне золотой кройцер, введя ее в смущение. Постарался привести себя в бравый военный вид, насколько это возможно с примотанной к телу левой рукой. Все же меня еще пошатывало. Не совсем я, видимо, выздоровел.
Ладно, посмотрим, что это за санаторий для выздоравливающих. О том, что есть за городом такие заведения в аристократических усадьбах, я уже слышал.
Меня, поддерживая под руки, повели вниз, к выходу, санитар и часовой, который с винтовкой стоял в коридоре около двери в мою палату. Пафосное некогда здание производило сейчас впечатление захваченного революционными массами, экспроприированного и превращенного в ночлежку с обилием плотно стоящих коек с валявшимися на них плохо пахнущими телами. Спустили меня со второго этажа по широкой мраморной лестнице в просторный вестибюль, заставленный носилками со стонущими ранеными с санитарного поезда, которых оформляли шустрые санитары, а дирижировавший этим действием седой фельдшер распределял увечных воинов в очереди на операцию или перевязку.