Дмитрий Старицкий – Спасатель (страница 23)
- Почему так? – интересуюсь. – Васильки задушили?
Васильков на поле действительно много. А они – красавцы, как известно – сорняк. Моду что ли ввести на дарение девушкам, за которыми ухаживаешь васильковых венков. Бесполезно. Оборвут их только по краям. А в середине поля? Надо в своём осевом времени спрашивать агрономов как с этой напастью бороться. И желательно без химии.
- Сам удивляюсь. – Отвечает Карп. - Можа земелька тут другая, нежели в том месте, где эти семена произрастали. А васильки – они везде васильки.
Он взял в руку щепоть сухой земли из-под стеблей злаков. Растёр в руках. Сдул с ладони. Выдал заключение.
- Похожа тут земля на таманскую, а зерно посевное видать брали с Кубань-реки, с чернозёмов северного берега. – И руками разводит, как бы говоря, что тут не его вина, что дали то и сеял. – На будущий год семена надо с имения Тарабринского брать, а не со свозного амбара.
Свозной амбар у Тарабрина – место, куда крестьяне с разных мест свозят зерно за его инвременные поставки - в основном тряпки и сельхозинвентарь. Мне это также надо учесть при расчётах за соль. И не мешать семенное зерно с кормовым. А лучше завезти хороший селективный сорт пшеницы из Крыма ХХ века и не маяться с малопродуктивной сурожью.
- Пиши заявку, Карп, – даю вводную. - И на семена, и на зерно, а тем паче на муку - на всю зиму. Что у нас с сеном?
Лицо Карпа мрачнеет.
- До летнего покоса сена в обрез. А вот овса хватит до нового урожая. Можно кормящих маток свежей овощью подкормить. Той, что люди не схарчат. Хуже не будет.
- Может, сейчас будем степь косить? – предлагаю выход.
- Сейчас не время, – качает «кормилец»» головой. - После уборки зерновых в самый раз будет. И пристань к тому времени построят – народ освободиться для покоса.
Киваю одобряюще и интересуюсь дальше.
- Что у нас с амбарами?
- Для лошадей всё готово, пифосы [П И Ф О С
- Пифосы заказали?
Для чего такие танцы с бубнами вокруг пифосов? А их мышь не прогрызает, в отличие от дерева, да и известняк с ракушняком грызёт подлая тварь за милую душу. Древние греки в этом вопросе не дураки были, и именно в этих местах так зерно хранили.
- А то? Только гончары таманские соль требуют к оплате. Прознали уже, пролазы, что есть она у нас, – отвечает Карп как ответственный за хранение нашей еды и за все мероприятия по защите продовольствия длительного хранения.
- Много хотят?
- Пифос продукт трудоёмкий, дорогой. Обжиг в несколько этапов проводится. Вот и желают они за каждый горшок по два пуда соли сладкой.
- Это как сладкой?
- Ну, чтобы не горчила, – объясняет Карп.
- Не много ли хотят?
- Много. Но… Нет твёрдых расценок на соль. Тем более – нашу, местную. Тут как договоримся.
Ну что же бартер, так бартер. Указываю удовлетворяющие меня параметры будущей сделки.
- Договаривайся так. Пуд соли за пифос – если мы сами им соль привозим и товар забираем самовывозом. Либо два пуда, но пифосы они везут сюда сами и соль нагребают из готовых буртов сами же и в свою тару. И сами к себе домой везут.
Подошли к подсолнечнику. Длинная его делянка тянулась с края поля вплотную к ограждающей поле колючей проволоки на всю его длину. Семечки еще не созрели. Но сорт обещает быть крупносеменной. И семечка не совсем черная, а с белыми прожилками. Лузгать такую - одно удовольствие, а вот как она на масло продуктивная - будем проверять. Но возить из других времён постное масло я считаю верхом глупости.
- Вот что с ним делать? – спрашивает меня Карп, разворачивая к себе голову подсолнуха. – Первый раз такую хрень ращу.
Я сначала удивляюсь, потом припоминаю, что вывезли их дедов из середины девятнадцатого века, когда в ходу было конопляное масло. А подсолнечник еще не распространился по России. Так они сто лет тут на конопле и живут. С домовыми и овинниками общаются.
- Семечки на масло давить будем. – Поясняю. – Масло вкусное. Особенно с жареной семечки. Жмых коровы хорошо едят. Думаю, и ишаки не побрезгуют. Да и стебель можно на силос заготовить, как и кукурузу. Только измельчать надо будет и запаривать, прежде чем скотине скармливать. Дам тебе книгу, в которой всё прописано про силосные ямы. Там всё подробно: как обустраивать и как хранить, чтобы зелёная масса не ссыхалось и питательных свойств не теряла.
А сам себе на ум зарубки делаю, что локомобиль [Л О К О М О Б И Л Ь
Откуда я всё это знаю. Да так – нахватался верхушек за свою журналистскую жизнь. Журнал ««Крестьянка»» располагался в том же здании, что и журнал «Работница»» в котором я сам трудился многие годы.
Да-а-а-а-а… Не скоро мы ещё выйдем на автаркию. Самообеспечение, если хотите. Но к идеям чучхе [
С другой стороны хлебного поля у нас пробная делянка кукурузы. Початки уже налились молочной спелостью. Вот ещё нам и зерно, и силос. Кукурузный хлеб вкусный, только черствеет быстро, но у нас хлеб и пекут всего на один день, как правило. Мамалыгой народ будем кормить – всё какое-никакое разнообразие в меню. А стебли на силос. Вот про топинамбур я совсем забыл. Он же, кроме кормовой земляной груши даёт минимум двухметровые сочные листья – тоже силос, если подумать. Но это уже на будущий год. И также сорта надо привозить из будущего - крымские. К нашей земле привычные.
Тьфу… совсем колхозником стал. Пойду на борзых щенков полюбуюсь, потетёшкаю. Они же больше никогда не будут такими маленькими.
Заодно пленному немцу дам задание кровать новобрачным сваять. И не просто кровать, а алтарь любви. Чтобы женщине нравилось до восторга.
Пленный так и жил себе в собачьем вольере, благо они у нас просторные. Однако обжился, ничего не скажешь – и топчан у него там стоит, и верстак. Табуретка свежеошкуренными поверхностями сверкает. И инструмент плотницкий обильно по стенам развешан.
- Не стрёмно было давать ему столько колюще-режущего в руки? – с удивлением спрашиваю у Баранова.
- А чё ему без дела сидеть? – пожимает плечами корытничий. – Хороший харч на дерьмо изводить? Ты только глянь, господин-товарищ, какие корыта для собачек он из дубовых колод выколотил. Любо-дорого посмотреть, да потрогать - гладко. Сносу им век не будет. Работящий немец, смирный, ничего плохого сказать не могу. Разве что стружек уже с него цельный короб накопился. Но ничё… в печке потихоньку всё сожжем.
- Давай его на кухню, поговорить надо.
Баранов кричит.
- Эй, Ганс, ком цу мир, бите, - и рукой машет, как бы воздух загребая.
И совсем чудодейственно, что пленный сам выходит из вольера, который, оказывается, совсем не запертый.
- Не сбежит? – интересуюсь.
- Куда? – ухмыляется Баранов. – Да и от моих мордашей хрен кто сбежит. Найдут и догонят. Да и куда ему тут бежать-то? К диким людям?
- А что уже видал тут таких? – спрашиваю с заинтересованностью.
- Было пару встреч в степи, собачки спугнули банду с дюжину голов. Дал им уйти. Отозвал собак. Нечего их без надобности на людей притравливать, хоть и диких.
- Они там с бабами и детишками шарятся? Кочюют?
- Нет. Только одни мужики с копьями. Толи охота у них там, толи разведкой нас вынюхивают. Как их понять?
- Луки со стрелами у них видел.
- Нет. Такого оружия мы у них не заметили.
- Сами дикари с собаками на охоту ходят?
- Нет у них собак. Не видели.
Подошел заранее вызванный мной Мертваго. Поприветствовал всех. Спросил Баранова: нет ли больных собак? И удовлетворившись ответом корытничего, сел за стол на собачьей кухне.
Мы все последовали его примеру.
- Чем занят? – спрашиваю я немца.
Мертваго переводит лепет пленного.
- У герра гауптмана скоро ребенок родится, вот я колыбель и делаю для младенца, – лопочет немчура. - Такую, что хоть подвесить можно, а можно и на салазках ногой качать, освободив руки для другой работы.
Гауптман – это я. Капитан будет по-русски.
- Ну, вот… спалил контору, - горестно выдохнул Баранов успевший нахвататься от нас выражений из будущего. – Это мы с Солдатенковым вам подарок заказали. Жене вашей скоро рожать предстоит. Так что зыбка ей самый нужный предмет будет. Да из секвойи. Крепкая и пахнет приятно.
Немец что-то жалобно залопотал. Статский советник перевел.
- Он говорит, что ему не хватает нормального инструмента краснодеревщика. Тем, что у него сейчас есть можно делать только самую примитивную работу.
- Бумага есть? – киваю Баранову.
- А как жа? – отвечает несколько обиженно.