Дмитрий Старицкий – Наперегонки со смертью (страница 77)
Вот совсем не знаю почему, но мне как-то решительно захотелось перед этим пожилым сильно усатым человеком моментально вскочить и встать по стойке смирно. За невозможностью принять вертикальное положение я вытянулся вдоль койки и бодро доложил:
— Товарищ Маршал Советского Союза, ваше приказание выполнено.
Буденный перестал терзать гармонь и дернул себя за кончик знаменитого уса.
— Какое приказание? Я ничего не приказывал. Тем более от чьего-то имени.
— Так я ничего и не сделал, — выпалил я одним дыхом.
Семен Михайлович посмотрел на меня с интересом и как-то искоса, потом заявил, что мне пить не полезно при такой лихоманке, а он вот выпьет непременно.
И выпил, кстати, с большим видимым удовольствием, отставляя мизинчик в сторону от стакана, из которого медведь до него «мохито» тянул.
И крякнул вкусно, вместо закуси расправив усы.
— Товарищ маршал, а почему вас в тридцать седьмом не расстреляли? — задал я наглый вопрос.
Он же глюк. Почему не задать волнующий вопрос привидению? Привидения вроде как врать не умеют.
— Хе… — Маршал, усмехнувшись, снова поправил свои шикарные усы мизинцем. — Хотели шлепнуть. Очень хотели. Целых два грузовика от Николки-пидораса прикатило на дачу меня брать под микитки.
— От кого? — переспросил я.
— От Ежова, — пояснил Семен Михайлович. — Неужто забыли уже про этого упыря?
— У нас на должности главного упыря Лаврентий Берия числится.
— Да какой он упырь, Лаврушка-то? Он чиновник, руководитель; как вы теперь выражаетесь — менеджер. Партия сказала — он выполнил, ровно на столько, на сколько приказали. Невозможное делал возможным. А Николка — тот с душой зверствовал, с чувством. Оттого, небось, и спился. Не то что до него Гершель работал — с холодным расчетом. Мыл он руки или нет, я не знаю, но голова у него всегда холодная была.
— Приехали чекисты на вашу дачу — и что дальше? — Нетерпение мое было сильнее озноба.
Когда я еще такое услышу, да еще из первых уст.
— А ты не перебивай старших. Молод еще.
Пожевал маршал усами, а глазами в себя впал, вспоминая тихим голосом:
— Высыпали они из кузовов и давай кричать в рупор, чтобы я добровольно сдался и разоружился перед партией.
— А вы?
— А что я? У меня на даче кроме наградного маузера с «Красным Знаменем» на ручке, еще пара пулеметов с гражданской заныканы. «Льюис»[121] английский и кольт американский.[122] И патронов к ним «родных» дохрена. Решил я: не дамся. Загнал всех своих в подпол, а сам с адъютантом как полили в два ствола, так чекисты сразу на жидкий стул сели. Залегли, и не шкнут. Сцыкотно им воевать-то. Не привыкшие они к этому. А как мы гранату кинули, так они вообще за деревья попрятались. Так два часа в позиционную войну и играли. Они шевельнутся — мы очередь. Они лежат, мы магазины с лентами набиваем заранее. Потом Коба позвонил. Сказал, чтобы я не нервничал, никто меня трогать не будет. И, правда, смотрю в окно: погрузились опричнички в свой транспорт и умотали. Но, говорит, пулеметы, все же сдай. Фу, мля, за это надо выпить. Труханул я тогда, как на духу говорю, в сабельной рубке так не трухал. А у меня все же пять Георгиевских крестов за храбрость в бою.
— Как пять? — не понял я и тут же уточнил: — Полный бант — это четыре креста.
— Тут такое дело было, понимаешь, перед тем как нас на Кавказский фронт перебросили… В общем, дал я в морду вахмистру, чтобы он руки свои не распускал. И меня за это под суд. Расстрел грозил, но заменили лишением Георгиевского креста. Первого моего. А потом я еще четыре заработал. Вот как оно по жизни бывает. — Маршал выдохнул и красиво сцедил стакан водки, занюхав его «мануфактуркой».
— А дальше что было? Ну со Сталиным?
— А вот дальше — военная тайна. А у тебя, паря, допуска нет, — смеется. — Лошадку я свою до ума доводил, которую потом «буденновской породой» назвали, хотя справедливее было бы ее казачьей породой назвать. От политики и большой власти отошел я до самой войны, но и не трогал меня никто. Даже сучонок Клим, который свою подпись на мой арест поставил. Тогда ведь как было: без подписи наркома никого и арестовать не могли из его ведомства. А рабочего, коли трудовой коллектив его на поруки взял, тоже отпускали.
— А потом?
Маршал помолчал и ответил грустным голосом:
— А потом колебался я синхронно с линией партии.
— А вот говорят, у вас в Первой Конной армии Бабель был?
— Хорошая бабель была, — кивнул маршал и игриво улыбнулся. — Но не о том сейчас речь. Не с тех яиц началась Троянская война.
Потрогал маршал мой лоб холодной рукой. И сказал уже тоном заботливой сиделки:
— Ну вот жар твой на снижение пошел. Что и требовалось…
— Больной перед смертью потел? — припомнил я старый анекдот. — Потел, отвечают. Очень хорошо!
А маршал, совсем не посмеявшись, снова растянул меха гармошки, позвякивая колокольцами.
И исчез, не допев.
Вот хотите — верьте, хотите — нет, а бутылка водки из морозилки тоже исчезла. Правда, это я уже потом обнаружил.
Но подлечил он меня, призрак-экстрасенс. С этого времени я потихонечку на поправку пошел.
И последний такой сон-явь я очень хорошо запомнил. Был он как те глюки, что посещали меня под охедином в сефардском госпитале Виго — реальнее самой реальности в ощущениях.
Ехал я куда-то в поезде, ночью. Плацкарте голимом, советском, на ощупь сальном. На боковой сидушке. И был я в зеленой курсантской форме с черными погонами. В «парадке» с галстуком, что характерно.
Напротив меня сидел небритый мужик с суховатым лицом, в потертом пиджаке. Синяя шерстяная сорочка с красной искрой расстегнута на три пуговицы.
Между нами на столике практически выпитая бутылка «Сибирской» водки со штампом вагона-ресторана на этикетке и нехитрая закусь из той породы, «чтоб была» для порядка. Без закуски пьют только алкоголики.
В окнах ничего не было видать. Темень и темень.
Вагон тревожно спал, покачиваясь.
Полумрак от дежурных лампочек.
И мерный перестук колес на рельсовых стыках.
— Вот ты учишься — так учись, — втирает мне этот мужик. — Мне учиться не дали. В Суворовское училище в конце войны разнарядка на меня пришла из военкомата, но не пустила родня. У меня отец — Герой Советского Союза, пал смертью храбрых при форсировании реки Днепр. И мне, как сыну Героя, пенсию хорошую платили. Вся семья с той пенсии кормилась. Хоть Алтай и благодатный край, а после войны и в нем было очень голодно. А в шестнадцать лет посадили меня на комбайн. Помощником. Так моя задница к этому комбайну на всю жизнь и приросла. А я учиться хотел. Шибко хотел. Не срослось. Не было бы этой долбаной пенсии за отца, может быть, и выучился. Так что учись, пока дают. И за себя и за меня учись…
Проснулся я после этого сна совсем здоровым. Только очень слабым. Но стамеску с киянкой руки держали.
Работать надо.
Учиться я давно выучился и за себя, и за того парня.