Дмитрий Старицкий – Кровь и почва (страница 42)

И аля-улю козочками по горам.

Дважды еще пришлось устраивать пулеметные засады. Элике запретил стрелять – у нее патроны охотничьи на дымном порохе. Демаскируют.

Когда вышли на заветную поляну, облегченно вздохнул. Пришли. Там нас не догонят.

Но тут раздался рассерженный крик:

– Стой, Кобчик! Стой! Не уйдешь от меня, проклятый байстрюк герцогский. Отвечай, где мой сын?

Господи, отвяжется ли когда-нибудь от меня этот барон?

Бывший майор Тортфорт, тяжело дыша, стоял один, без сопровождения. Неужели мы с Эликой умудрились всех оставшихся покоцать? Или они отстали от него? Барон держал в руках ППГ, явно затрофеенный у моих павших бойцов, направив его на нас. На нем была надета серо-голубоватая шинель республиканского солдата без погон. А беретку он где-то потерял по дороге.

Я машинально нажал на спуск пулемета, но верный надежный «гочкиз» только клацнул ударником – патроны кончились.

И я просто-напросто швырнул в Тортфорта тяжеленной железякой.

Не добросил.

А жаль.

– Зачем тебе сын? Тебя все равно повесят за измену, – крикнул я ему, задвигая за спину Элику и Митю. – А так хоть один Тортфорт останется на развод. Но уже как рецкий дворянин.

– Ненавижу! – заорал Тортфорт и поднял автомат.

Что-то перестал мне нравиться этот глобус.

Громкий металлический щелчок показал, что и у врага тоже кончились патроны. Уфф!.. Это ж какая эйфория сразу окутала всего меня.

– Стой там, где стоишь, если жить хочешь, бывший майор, – крикнул я и достал из кобуры «миротворец», передернул затвор, одновременно подталкивая спиной своих присных, вдавливая их в поляну меж деревьев с метками, которые я оставил, когда попал в здешний мир. Не забывал при этом Тортфорта держать на мушке.

Тортфорт тут же бросил свой автомат в снег. Не герой. Правильно от него Илгэ детей не хотела.

Что ж… Надо попробовать…

Вряд ли Тортфорт тут один. Подозреваю, что другие, жаждущие нашей крови, просто отстали.

Я взял на сгиб левой руки Митю, продолжая целиться в Тортфорта, хотя попасть в него с того расстояния, что нас разделяло, даже из «миротворца» весьма проблематично.

– Элика, встань передо мной и прижмись ко мне, – попросил я, когда мы оказались ровно между тремя метками на стволах треугольником по краю поляны.

Руку с пистолетом, направленным на Тортфорта, я положил жене на плечо.

– А теперь мы, закрыв глаза, резко садимся на корточки, – выдал инструкцию.

– И что будет? – откликнулась Элика.

– Если все срастется, то спасемся, – усмехнулся я в ответ.

– Мы попадем в твой мир ушедших богов? – спросила жена с невнятной надеждой.

– Да, – ответил я, хотя не был на сто процентов в этом уверен. – И… на счет три. Присели. Раз…

Глаза Тортфорта были как у волка, который в кустах какает. Он умудрился, пока я разговаривал с женой, вдвое сократить расстояние между нами. И я, прежде чем присесть, в него выстрелил.

Ненавижу гада.

– Получилось, значит, – протянул я по-русски, озираясь на стоящие окрест нас зрелые березы сталинской еще посадки по проекту «Преобразования природы». Голые ветки на фоне рыхлого снега напоминали японские гравюры. Ноябрь где-то. Или март. Только уже или еще – не понять. Снег вокруг, но нехолодно. Так… плюс-минус ноль.

– И никаких Тортфортов, – усмехнулся грустно. И непонятно было: попал я в него или не попал. Его удача…

Есть такой старый анекдот. Чемпион по пулевой стрельбе стоит у памятника Пушкину и недоумевает: «Как же так… Несправедливый мир. Попал-то Дантес, а памятник стоит Пушкину?»

– Что ты говоришь? – переспросила Элика по-рецки.

Я и не заметил, что бормочу все это себе под нос. По-русски. Причем не отводя ствола от того места, на котором мы проявились. Вдруг Тортфорт сдуру рванет за нами?

– Здравствуй, мир ушедших богов, будь он неладен, – перешел и я на рецкую мову. – Ну что ж, давно тебя надо познакомить с моей мамой, – поцеловал я жену в нос. – Пойдем-ка, милая, в сторонку от этого места, а то засосет, не дай бог, еще обратно под пули.

Тут мой взгляд упал на пулемет, валяющийся недалеко в снегу. Ручной «гочкиз». Мой. Вот ведь незадача… Вроде как далеко я его зашвырнул. Нехорошо. Как сейчас примут нас в Павшино менты под белы ручки, так и срок мне впаяют за незаконное ношение. Плюс «три гуся»[20] за незаконное изготовление оружия – аналогов-то его в нашем мире нет. И Элике тоже – с ее плеча свисал левер на хорошем кожаном ремне. Какие тут два патрона, которые менты подбрасывают из жадности, но чтобы можно было честно написать в протоколе «боеприпасы» во множественном числе? Ничего им и придумывать тут не надо. Все налицо.

Огляделся. Нашел место.

Отцепил от ранца малую пехотную лопатку и стал отгребать снег.

А потом еще срезать дерн и долбить смерзшуюся землю.

Элике наказал стоять на атасе и внимательно смотреть по сторонам, чтобы не застукали меня за этим занятием. А сам копал и копал, отбрасывая землю на кусок брезента, запасливо положенный в ранец еще на хуторе в горах Реции. После первого штыка пошло легче. Земля не успела промерзнуть в глубину.

Землю относил в брезенте метров за двадцать в разные стороны и прикапывал под снег.

Через час в яму наконец-то упал пулемет с последним пустым диском, левер Элики и ее же патронташ, мой «миротворец» в кобуре, снятый с ремня, и запас патронов к нему, дерринджер Элики, который она хотела припрятать, но не посмела меня ослушаться.

Вроде все. Больше у нас ничего такого криминального нет. Разве что кортик. Но я с ним не расстанусь – наградной, сойдет за исторический раритет. Да и спрятан он хорошо в потайном кармане бекеши, в который можно залезть как изнутри, так и с наружного кармана.

Брезентовую сумку от пулеметных дисков решил оставить. Будет хоть куда пластиковую соску для минеральной воды положить. Дорога дальняя, и о ребенке надо заранее позаботиться.

– Зачем ты закапываешь наше оружие? – с тревогой спросила жена. – Чем мы себя защищать будем?

– Оружие нас в этом мире не защитит, – пояснил я. – Наоборот. Нас разлучат и посадят по разным тюрьмам, а сына отдадут в приют. Власти здесь запрещают народу носить оружие. Боятся.

– Чего боятся? – не поняла женщина.

– Вооруженный народ – вольный народ.

– Если здесь все так плохо, то зачем мы сюда пришли?

– У нас выхода не было. Или верная смерть там, или сюда. В любом случае прости меня за то, что разлучил тебя с родными.

– Я уже говорила тебе, что ты моя родня. На всю жизнь, – и как ударила меня сапфировым взглядом.

– Говорила. Помню, – смутился я.

– Вот и не спрашивай меня больше об этом. Кто ты здесь?

– Крестьянин. У моей семьи здесь хутор.

– Не жалко тебе бросать свои города и заводы?

– Я тебе скажу древней мудростью моего народа: не жили богато – не хрен привыкать.

– По крайней мере, в этом мире ты не сбежишь от меня воевать, – обрадовалась жена. – И города строить не уедешь. И детей будешь делать только мне.

– Кто знает, как жизнь вывернет… – только и смог я ответить. – Могу гарантировать только то, что добровольно никуда я от тебя не денусь. А вообще, с войны всегда возвращаются домой и занимаются мирным трудом.

Присыпал я ямку землей, утрамбовал, аккуратно уложил обратно смерзшийся дерн, завалил снегом, даже утоптал его слегка. Потом понял, что сделал глупость, и снова накидал снега с ближайших сугробов. Все равно идиотская маскировка. Вокруг наших следов немерено.

Тут Элика решительно расстегнула на своем ранце ремни и сдернула свернутую в рулон кошму. Расстелила на снегу и стала выкладывать на нее запасенную в дорогу снедь.

– Это ты права, – согласился я. – Подкрепиться в дорогу не мешает.

– Я тут о другом подумала, Савва. Вряд ли кто будет искать клад на том месте, где люди обедали. Не забудь потом намусорить здесь. Объедками и очистками.

– Умница ты моя, – улыбнулся я. – Люблю тебя.

– Взаимное чувство, – ответила жена с серьезным выражением лица. – Что дальше?

Покопался в карманах всей одежды, с которой я попал в мир Элики… Паспорт. Старый проездной. Две тысячи триста рублей бумагой да еще червонцев монетой штук пятнадцать. Остальную мелочь даже не стал считать. Карточка Сбербанка… А сколько на ней денег было?.. Не вспомню уже. Вряд ли много. Да что толку? Я и пин-код от нее не помню совсем.