Дмитрий Старицкий – Еврейское счастье военлета Фрейдсона (страница 37)

— Какой нумер? — уточнил адрес шофёр.

— К ''Тучерезу''.

— Понятно, — водитель слегка прибавил газу. — Десятый нумер.

- ''Тучерез'', - покатал я незнакомое слово на языке. — Очень высокий дом?

— Десять этажей, — ответил вместо сопровождающего водитель. — На крыше целая зенитная батарея стоит.

— Так что можете, товарищ Фрейдсон, не беспокоиться, этот дом не разбомбят, — ухмыляется мой сопровождающий.

Водитель развернул автомобиль на Пушкинской площади, немного проехал по Горького обратно в сторону Кремля и свернул в переулки.

''Тучерез'' по сравнению с окружающими строениями действительно казался небоскребом.

— Вас отсюда куда-нибудь завозить надо? — спросил чиновник, когда машина остановилась у подъезда.

— Да. В госпиталь, — отвечаю. — Там вещи мои остались.

— Тогда я товарища Пригожина отвезу по месту службы и вернусь за вами сюда, — сказал водитель.

Комендантом дома оказалась холёная дама лет тридцати пяти, которой меня быстро сдали с рук на руки. Товарищ Коростылёва, как представилась.

— Этот доходный дом построил известный архитектор Нирнзее еще до империалистической войны, — читала мне экскурсионную лекцию комендантша, поднимаясь со мной пешком на третий этаж. — И его сразу прозвали ''Дом холостяков''. Все квартиры тут небольшие, однокомнатные. Максимальной площадью пятьдесят метров. Чем выше этаж, тем больше метраж. В подвале у нас есть столовая, прачечная и театр ''Ромэн''.

— Цыганский что ли? — спросил я.

— Он самый, — поджала губы дама. Чувствовалось, что цыган она не любит. — Вот ваши хоромы.

Дверь в мою квартиру была одна из многих в длиннющем широком коридоре. Во весь дом. Так что можно было войти в один подъезд, а выйти из другого. Дневной свет шел через окна с торцов.

Комендантша большим ключом открыла массивную дубовую дверь и жестом предложила мне войти в довольно просторную квадратную прихожую. Удивила дверь своей толщиной — дециметра полтора.

— Налево будет санузел: ванна, раковина, унитаз и газовая колонка. Так, что от стороннего бойлера в горячем водоснабжении мы не зависим, — сказала, включая электрический свет.

Ванная комната впечатляла. Где-то три на два с половиной метра. С потолком уходящим ввысь. Стены крашены блёклой масляной краской. В саму ванну на фигурных львиных лапах вытянувшись уляжется и двухметровый гигант.

— Потолок четыре метра будет? — спросил я.

— На этом этаже три семьдесят.

От прихожей в саму комнату вел короткий коридор. А сама комната была огромная, светлая — панорамное окно во всю стену, по военной моде перечёркнутое белыми полосами бумаги. И абсолютно пустая. Разве что красивая бронзовая люстра висела на длинной цепи. В сторону входа находился альков, оформленный как бы аркой. И по всей окружности комната была обита темными дубовыми панелями по плечо взрослого человека. Забавно, что на окнах шторы не сохранились, а в алькове висят и в любой момент его можно отделить от самой комнаты, задёрнув их.

— Тридцать семь с половиной квадратного метра жилой площади, не считая прихожей и санузла. Все согласно вашему ордеру на вселение.

— Как вас зовут?

— Алевтина Кузьминична.

— Алевтина Кузьминична, мне все нравится, — снял я свою пафосную каракулевую шапку. В комнате было тепло. Под окном проходила длинная батарея водяного отопления. — А где кухня?

— Индивидуальные кухни проектом дома не предусмотрены. До революции здесь снимали квартиры холостые чиновники и лица свободных профессий, не имеющие кухарок. После гражданской войны жили сотрудники Коминтерна, которые увидели в этом зачатки коммунистических отношений. Они же и устроили в подвале общую столовую. В разное время здесь жило много видных старых большевиков. Сейчас союзный прокурор Вышинский проживает на девятом этаже. Но у него другой лифт. Если хотите я вам со склада выдам керосинку, сможете себе наскоро что-нибудь сготовить в нише коридора.

И повела меня смотреть то, что я проскочил не глядя. Коридорная ниша была небольшая. В глубину — ровно ширина стола, который там стоял. Такой стол — ящик с дверцами. Оставалось место еще для одного такого же. Над столом висели полки без дверей. Это была вся мебель в квартире.

— Вот сюда, товарищ капитан, керосинку поставите. А так питаться вы, наверное, на службе будете.

— Да. Но для начала надо изобрести, хотя бы на чём спать, — помыслил я вслух.

— Нет такой проблемы. Могу со склада выдать комплект мебели во временное пользование. Мне по телефону сказали, что вы Герой Советского Союза, так что входите в номенклатуру. Только на каждом предмете будет бирка с инвентарным номером. Вас это не смущает?

— Нет, не смущает. А выход из затруднений зримый. Я согласен.

Дальше мы обговорили необходимый мне комплект мебели, решили вопрос о бригаде уборщиц, которые всё нынешнее запустение приведут в порядок. А я заселюсь завтра к вечеру уже на всё готовое. Оплачу потом по счёту.

Везла меня белая кремлёвская ''эмка'' в Лефортово. А я в уме решал задачу, как собрать воедино расползшееся по городу мое хозяйство, перескакивая на неожиданную вчерашнюю ночь. Яркие воспоминания, но неоднозначные.

И первая кто навстречу мне в госпитале попадается — Костикова. Легка на помине. Моргнула левым глазом, улыбнулась до ямочек на щеках и почесала мимо. Вот и думай…

Вчера привез новую форму. Спросил: где завтра ее погладить можно будет? А то пока вёз на себе — все замял.

— У тебя номер в ''Москве'' простаивает. Там есть и утюг и кому за него подержаться, — сказал рассудительный Коган, когда мы у него в каморке сидели вчетвером — я, он и Шумская с Костиковой.

— А горячая вода там есть? — вдруг спросила Костикова.

— Где? — уставилась на нее Шумская.

— В гостинице. А то я баню пропустила на этой неделе. Обмороженных вал просто. А эта… ''деревянный крест'' которая, только сегодня на службу явилась.

Это да. Обмороженных действительно вал в связи с новым наступлением. Даже меня из палаты выжили. Сапёрный майор с руками и пехотный подполковник с ногами провоняли все вокруг мазью Вишневского. За один день.

Майор Дмитрий Борисов автобаты под Горьким формировал для Ленинградского фронта. Сам моторы чинил на морозе.

Подполковник Леонид Ратников в полынью провалился при форсировании речки Ржевки. Речка переплюйка, полынья попалась мелкая — по колено, а бурки льдом моментом схватило насквозь. Когда бой закончился, бурки с ноги снять не было никакой возможности. Пришлось резать. Пока бурки. И снегом ноги оттирать было уже поздно. Три пальца с правой ноги в медсанбате отчекрыжили. Теперь Богораз старается пальцы на левой ноге ему сберечь.

У сапёрного майора еще жена с дочкой мою койку оккупировали. Жена с ложечки майора кормит — у того пальцы в бинтах как в варежках, а с четырёхлетней Наташкой вся палата играет. В детство впала.

Мамлей радостный ходит гоголем: ему на правой руке операцию сделали, и теперь у него от локтя два длинных 'пальца'' из костей предплечья сотворенных. Точнее — клешня. Пока забинтованная, но уже сдвигается-раздвигается. Хватало, в общем, такое получилось грубое. Но лучше, чем совсем без руки.

Всё же доктор Богораз кудесник.

— Когда звезду покажешь? — спросил Данилкин.

— Завтра дадут, — ответил я. — А пока я от вас съезжаю.

— Куда?

— В гостиницу ''Москва'' определили.

— Тогда вам стоит поторопиться, а то скоро комендантский час начнется, — предупредила меня жена майора Борисова, востроносая дама с недобрым стеклянным взглядом.

— Вот и я о том думаю, — присел я на корточки перед тумбочкой и стал вытряхивать оттуда всё свое имущество в сидор.

Оставил курящим по пачке ''Беломорканала'' в утешение.

Мелкой мятная карамелька нашлась. Ледящая.

— Не поминайте лихом, товарищи, — склонил голову и пошел по направления к когановской каморке. Остальные мои вещи у него лежали в американской брезентовой ''колбасе''.

А там у него эта неразлучная парочка — Шумская с Костиковой, с разговором про баню.

Договорились с подачи политрука, что Костикова меня до гостиницы проводит — дорогу покажет, а то я один заблужусь. А я за это ее в ванну запущу в отеле.

— Могу даже ужином покормить в ресторане. У меня талоны со вчерашнего дня не отоварены, — заявляю.

Проводили Коган с Шумской нас до трамвая заснеженным парком. С веселым смехом и подначками.

Костикова с полотняной сумкой и моим сидором в руках. Я с американской ''колбасой'' за плечом.

Ехали долго. С пересадкой. Трепались по дороге обо всём и ни о чём. Только, что стихи друг другу не читали. За трамвайными стеклами снег пушистый шел. Темно. Ничего особо не видно.

В холле гостиницы дернулся я, было, в гардероб, но Костикова меня за локоть притормозила.

— Ключ от номера возьми, — шепчет. — Там разденемся.

И смеется глазами. Фраза двусмысленная получилась.

Получил по предписанию ключ от одноместного номера на восьмом этаже. Легко. Без вопросов. Видно новая шинель и каракулевая шапка так на халдеев влияют.