Дмитрий Старицкий – Еврейское счастье военлета Фрейдсона (страница 3)

Дурдом! А внутренний голос еще и подкалывает, что дурдом-то, как дурдом, образцово-показательный, между прочим. Имени Клары Цеткин, как водится. А буду дурковать, то окажусь уже в самой настоящей психушке. С решетками на окнах и здоровенными санитарами шуток не понимающих. Оно мне надо?

В четыре приема принял вертикальное положение. Гипс справился, когда я на него наступил — боли не было. Но рисковать я не стал, устаканился на одной ноге, надел халат в рукава и затянул концы пояса этой больничной одежки. Почему больничной? А какой он еще может быть? Только казенный и больничный халат этот. На внутренней стороне правой полы штамп фиолетовый. Квадратный. На нем надпись чуть свезенная ''1-й Комм. Красноарм. Госп.''.

А халатик-то по размеру. Как на меня шили. Абрам, где шили тебе этот костюм? В Париже. Это далеко от Жмеринки? Полторы тысячи верст. Надо же… такая глушь, а так хорошо шьют. Что такое Жмеринка и что такое Париж? Пока не узнаю лучше такой анекдот никому не рассказывать. Может статься не кошерно.

А вот вода в графине. Хоть и задумалась протухнуть, но кошерно, как бог есть, кошерно и даже насладительно. Это ж, сколько времени меня не поили?

— Молодой человек, что вы себе позволяете тут? — в помещение порывисто влетел пожилой уже доктор, с несколько излишней полнотой, с пузцом и продолжил мне одышливо выговаривать. — Это же уму непостижимо…

Доктор был такой… классический… чеховский… (Знать бы еще кто такой Чехов? Случайно не знаете? Тогда, почему доктор чеховский?). Седая бородка тупым клином. На носу золотое пенсне на цепочке, шапочка-таблетка на завязках полотняная и белая, как и его же халат.

— Я позволяю? — возмутилось всё во мне. — Это вы тут, что себе позволяете? Обмывать живых людей как покойников. Это вас тут такие религиозные обряды? Сатанинские или вуду? (боже, что за хрень я несу?) Или еще похлеще и древнее?

Доктор встал в позу: ноги ''азом'' руки ''фертом''. Ростом он был выше меня и глядел соответственно сверху вниз.

— Товарищ ранбольной, приведите себя в человеческий вид, — голос врача окреп, и в нем прорезались властные нотки. — Вы хоть и не по форме одеты, но должны себя вести как подобает среднему командиру перед военврачом второго ранга. Режим, как и Дисциплинарный устав на военном объекте ещё никто не отменял. Тем более в военное время. Вам все понятно, товарищ старший лейтенант?

Я недоуменно оглянулся, чтобы посмотреть какой еще старший лейтенант тут безобразия хулиганит, но никого не увидел. И мои ужимки не прошли незамеченными для рассерженного эскулапа.

— Перестаньте паясничать, ранбольной. Это вас не красит. Ну-ка… Садитесь. Снимите халат до пояса.

Сердце мое и прочий ливер врач второго ранга слушал внимательно через деревянную трубочку. Пальцами все простучал. Везде протыкал, продавил ими же — твердыми как дерево. Пульс по карманному хронометру измерял по секундам. Пальцами в глаза лез и заставлял язык показывать. Дышите — не дышите… все по-взрослому.

— Ничего не понимаю, — врач наконец-то отстал от моей — не моей тушки. — Сам же ночью писал заключение о вашей смерти. Никаких сомнений не было. Все бумаги сегодня с утра отправили в ГУК[3] наркомата. Так что официально вы мертвец. И по вашему поводу в комендантской роте столичного гарнизона сейчас, несмотря на праздник, напрягают оркестр и наряжают отделение для отдачи вам последнего салюта. И место на кладбище присматривают.

— Каком-таком кладбище? — не понял я.

— Думаю, на Ваганьковском или Донском. Для Новодевичьего вы хоть и герой, но чином не вышли, — просветил меня доктор. — Не говоря уже о Кремлевской стене.

— Доктор…. Точнее товарищ военврач второго ранга… Мы можем перейти в более теплое помещение, а то я уже довольно подзамерз тут.

— Да-да… одевайтесь. И пошли в мой кабинет.

— Я тоже так думаю, что в вашем кабинете… Особенно если будет горячий чай. Мы там более плодотворно обсудим дела наши скорбные. Я вот лично считаю, что та девушка, которая меня обмывала, явила миру обыкновенное чудо. Чудо воскрешения если я действительно был уже мертвый.

— Мертвее некуда, — отозвался врач. — Сейчас пойдем. Только… Ариэль Львович, я вас умоляю… без хулиганства. Вы и так Сонечку напугали до икоты. Она в госпитале только второй месяц. Школу бросила. От эвакуации отказалась. Первый раз покойника к похоронам готовила. А вы ее так… Так можно и будущего хорошего врача угробить. А то, что Сонечка станет врачом, я ни секунды не сомневаюсь.

Доктор укоризненно покачал головой.

— Мне стыдно, доктор, но у меня есть оправдание… — повинился я. — Всё случилось так неожиданно. Кстати, а вы, сейчас, к кому обращались по имени-отчеству?

— К вам.

— А разве меня так зовут? Не по-другому?

Тут я замялся. Я отчего-то твердо знал, был просто убежден, что меня зовут по-другому, что я никакой не Ариэль Львович, но вот засада… не помнил как надо.

— Ну, как еще по-другому, — улыбнулся врач. — Мы же с вами пару недель назад еще посмеялись над тем, что ваш покойный батюшка был идейный революционер и еще в молодости порвал с еврейской традицией, но назвал вас редким еврейским именем. Так… — доктор поднялся с банкетки. — Пошли разбираться, молодой человек, с вашим воскрешением. Чую я все тут нечисто.

— Вот только нечистого нам с вами в компанию и не хватало, — хмыкнул я, нащупывая ногой кожаный тапок и одновременно принимая от врача костыль. Почему-то один.

Поддерживаемый врачом я вышел в широкий коридор цокольного этажа. Там подоконники начинались на уровне уличной мостовой. Похоже, что уровень двора был ниже уровня улицы. В эти окна-недомерки были видны ноги немногочисленных прохожих. Сквозь двойные рамы тускло слышалось, как трамвай звенит на повороте.

Стайка женщин в зеленых ватных безрукавках поверх белых халатов пялилась на нас, перешептываясь.

Санитарка Сонечка столкнувшись со мной взглядом, покраснела и спряталась за их спины.

— Что дел больше не стало в госпитале? — прикрикнул на них доктор. — Подумаешь чудо какое… Воскрес человек — радоваться надо. Быстро все поскакали светомаскировку на окна ладить, а то смеркается уже.

Бабы постарше похватали мешки с каким-то бельем и порскнули разом в оба конца коридора. Девчушки — санитарки вжались в стены, пропуская нас, хотя широкий коридор позволял пройти нам совершенно свободно. И еще по паре таких же нас по краям поставить, никому не мешая.

Проходя мимо Сонечки, я озорно подмигнул ей, нахально улыбнувшись.

— Спасибо, что решившись явить миру чудо, милая Соня, вы остановили свой взор на мне, — сказал как можно проникновеннее. — Я этого никогда не забуду.

И тут же схулиганил.

— Особенно ваши ласковые ручки.

Девчушка вся стала густо пунцовой, хотя, казалось бы, больше некуда. А сказать что-либо не могла, потому что от волнения у нее горло перехватило. Так и стояла с полуоткрытым ртом.

— Пошли уже, галантерейный кавалер, — схватил меня доктор за рукав. — Только, что со смертного одра встал, а уже туда же… Успеешь еще извиниться перед девушкой.

Дошкандыбав до конца коридора не торопясь поднялись по широкой мраморной лестнице на бельэтаж, и доктор завел меня в тесную тёмную каморку, где помещались только однотумбовый стол, двухэтажный сейф, кустарно крашеный под дерево, шкаф и три стула. На столе стоял телефон. Железный такой… С рогульками. Настольная лампа и чернильный прибор зеленого камня. Единственное окно было плотно занавешено черной крафт-бумагой.

— Вот. Война. Пришлось уплотниться, — пожаловался извиняющимся тоном доктор, пропуская меня вперед и щелкая выключателем тусклой люстры-тарелки. — В моем старом большом кабинете теперь начальник отдела формирования полевых госпиталей прописался. Кукушонок. Но он бригвоенврач — генеральский чин.

Когда расселись за столом, то под ярким светом настольной лампы доктор, не вставая со своего места, открыл, громыхая связкой ключей, верхний этаж сейфа и вынул из него серебряные спиртовку и чайник. Долил в него воды из большого стеклянного графина. Поставил на рогульки подноса. Брызнул на него вонючего спирта из обычной бутылки и поджег его спичкой. Не удержался и похвастал агрегатом.

— Варшавская работа. Дореволюционная. Теперь такие вещи делать уже разучились. И не только у нас, в Варшаве тоже. И вообще… серебряную посуду делать перестали. А жаль… хотя бы просто из гигиенических соображений.

Он говорил, а его руки как бы сами по себе превращали канцелярский стол в достархан. Появился маленький фунтик плотной синей бумаги с заранее мелко наколотым сахаром. Чашки фарфоровые. Серебряные ложечки. Заварочный чайник, который, как и чашки был расписан пышными розами по блекло-зеленому полю.

Врач с любовью показал мне со всех сторон этот чайничек. Похвастал.

— Гарднеровский фарфор. Остатки былой роскоши. Большой сервиз был на дюжину персон. И вот всё, что от него осталось. Молочник есть ещё дома. Ничто не вечно…

Потом уже из недр письменного стола появилась чайница цветного стекла с серебряной крышкой. Напоследок доктор опять запустил руку в сейф и вынул из его глубин в горсти десяток сушек с маком. Я заподозрил, что сушек там было намного больше, и доктор все их вынимать просто пожидился. Ну, пусть его и так угощение царское.

— Угощайтесь, Ариэль Львович, Увы… шампанского нет, чтобы торжественно отметить ваше возвращение с того света. От водки я рекомендую пока воздержаться, тем более, что в последнее время спирт нам поставляют откровенно гадкий. Чайком побалуемся. Чай у меня хороший. Индийский, второй сорт. Богатый танинами и очень полезный для сердечной мышцы.