Дмитрий Стахов – Свет ночи (страница 27)

— Кто там? — спросил я.

— Только что прибывшие ваши подчиненные. Старший проведет перекличку, распределит их по местам. Потом поднимется для доклада. Или вы хотите спуститься сейчас? Дать указания?

— Нет. — Я накрылся простыней с головой и тут же ее отбросил. — Хотя может сказать им пару слов отсюда? Сверху? А? Как вы думаете, Петя?

— Хорошая идея! Помочь встать? Сами? Помочь одеться? Да! Так в самый раз!

Я выхожу на балкон. Петя тактично держится чуть сзади. Углы простыни завязаны на моем плече игривым бантом. Босым ногам колко от скопившихся на балконе сухих сосновых игл. Говорить я собираюсь о соотношении большого и малого, значимого и ничтожного, смысла и бессмыслицы, о том, как это изменчивое соотношение влияет на принятие важнейших, судьбоносных решений. Прокашливаюсь. Потом еще раз. Петя, услышав предательскую хрипотцу, приносит стакан воды. Поблагодарив, я делаю несколько маленьких глотков. Необходимо сконцентрироваться, подобрать точные слова, приличествующую теме интонацию, тем более что придется импровизировать, но главное — ввязаться, в голове крутятся слова «все» и «ничто», начать я собираюсь с них.

Я отдаю Пете стакан, подхожу к ограждению балкона. Передо мной стоянка гостиницы, перспектива главной улицы города, деревья, на деревьях — буйство птиц, какие-то красногрудые птички, тренькая, перелетают с ветки на ветку, какие-то темно-синие расправляют крылья. Пахнет пылью, свежеиспеченным хлебом, пожухлыми цветами. На стоянке — движение: из большого автобуса с торчащими в стороны зеркалами и затененными выпуклыми ветровыми стеклами, похожего на странное пучеглазое насекомое, выходят люди, в их лица всматривается Раечка, делает пометки в блокноте.

— Рая! Раечка! — крикнул я.

Раечка подняла голову, помахала рукой с блокнотом.

— Как ваше здоровье, Антон Романович?

— Отлично! Как доехали?

— С приключениями! Двоих потеряли! Вам привет от Алексей Алексеича!

— Спасибо! Как он на новом месте?

— Разгребает завалы. Вы же его знаете!

— О да! Конечно!

— Ух ты! — говорит Петя, я прослеживаю направление Петиного взгляда и забываю про большое, ничтожное, бессмысленное, про все и ничто, даже про Раечку: ладонью прикрыв глаза от вечно слепящего солнца, вижу, что чуть в стороне от автобуса стоит наш спецфургон, к нему подъезжает ржаво-серая старая «волга», из нее выскакивают два светловолосых мальчика, один чуть повыше, другой чуть пониже, они начинают бегать вокруг фургона, тот, что пониже, ловок, бежит быстрее, шустро уворачивается от догоняющего, их бег безуспешно пытается пресечь вдова Лебеженинова, худая и ломкая, потом она, вместе с водителем, выгружают высокого старика, поддерживаемый с двух сторон, он шаркает к фургону, но не это, не это главное — я вижу Кунгузова, преследующего худого человека в костюме, Кунгузов бежит, но никак не может догнать уходящего со стоянки, который только что потрепал мальчиков по головам, а Лебеженинову похлопал по плоскому заду, причем расстояние между Кунгузовым и человеком в костюме увеличивается с каждым мгновением, до тех пор пока человек в костюме, шагая, не исчезает за углом, а бегущий Кунгузов остается практически на одном месте и лишь беспомощно размахивает руками…

…Петя ненавязчиво помог сложить вещи. Тактично передал мне упаковку с прокладками, в ванной я привел себя в порядок. Мы присели на дорожку, я достал плоскую фляжку, маленькие стальные стаканчики, мы выпили на посошок, вышли из номера, спустились в холл гостиницы. Из-за стойки, показывая десны, широко улыбалась администратор Татьяна. Облокотившись на стойку, Кламм мяла в большой руке маленький платочек, собираясь вот-вот заплакать. Коллеги приветствовали меня вразнобой, я приобнял за талию Раечку, прижал ее к себе, ощутил твердые, возбужденные сосцы и пленительный запах пота, но сказать что-либо ни ей, ни всем прочим не успел: в холл, чуть замешкавшись в дверях — Иван Суренович пропускал Михаила Юрьевича, Михаил Юрьевич пропускал Ивана Суреновича, — вошли с улицы начальник полиции и главный по федеральной безопасности.

— Время! — сказал Михаил Юрьевич.

— Пора!— сказал Иван Суренович.

Иван Суренович забрал у Пети чемодан, Михаил Юрьевич — сумку, Петя сказал, что для него было честью со мной познакомиться, что полученный опыт бесценен, мы обменялись рукопожатием, и я, между Иваном Суреновичем и Михаил Юрьевичем, вышел на улицу, где выяснилось, что Иван Суренович свою машину отпустил, так как думал, что на аэродром мы поедем на машине Михаила Юрьевича, а машина Михаила Юрьевича, рассчитывавшего на машину Ивана Суреновича, была направлена для поддержки морального духа патрулей на улицах города.

— Кстати, — Иван Суренович опустил руку в карман пиджака, — вашу коробочку нашли на месте аварии. Вы обронили ее, когда упали. Любопытная вещь.

Он вытащил руку из кармана и внимательно оглядел подушечки пальцев.

— Понимаете, Антон Романович, — Михаил Юрьевич взял меня под локоть, — мы хотим ненадолго ее задержать. Идет следствие о трагическом происшествии у кафе «Кафе». Как-никак погиб человек, член общества, другой находится не в самом лучшем состоянии. Вы, просто в силу того, что были посетителем кафе «Кафе», входите в круг не подозреваемых, нет, никак нет, в круг гипотетически причастных…

— Пространственно и временно, — вставил Иван Суренович. — Причастных пространственно и временно.

— Да, так будет точнее, — согласился Михаил Юрьевич.

— Временно с ударением на «о». Не врЕменно, а временнО. — Иван Суренович выразительно посмотрел на меня из-под густых бровей.

— Мне нужна моя коробочка! — Мне пришлось с усилием отцепить его пальцы. — Вы отпечатки сняли? Сняли! С чьими они совпадают и что из этого следует, меня не волнует. У меня алиби! Потерпевшая меня не опознала! Верните коробочку или предоставьте письменный акт об изъятии. Я протестую!

— Ну вот, — разочарованно протянул Михаил Юрьевич. — Мы по-дружески, по-товарищески, а вы протесты заявляете!

Михаил Юрьевич одернул белоснежную рубашку с короткими рукавами и золотыми полковничьими погонами.

— Не ожидал такого от вас, — сказал Иван Суренович и вдруг, незаметно для Михаила Юрьевича, подмигнул.

— Что ж! Желаю приятного полета! — сказал Михаил Юрьевич, опустил мою сумку на асфальт, кивнул, щелкнул каблуками, развернулся на месте и быстро пошел прочь.

— Миша! — Иван Суренович посмотрел на меня с укоризной, положил на чемодан полиэтиленовый пакетик и бросился догонять Михаила Юрьевича. — Миша, подожди!

На пакетике имелась наклейка — «Шаффей А.Р.», дата и неразборчивая подпись. Коробочка была тяжела, как никогда. Она оттягивала руку. На стоянку вылетел армейский «уазик». Поздышев сидел за рулем. Затормозив, он открыл пассажирскую дверь.

— Антон Романович! Двигатели прогреты, взлетная полоса свободна. Меня послали за вами!

Он выскочил из машины, забросил чемодан и сумку в багажный отсек за задним сиденьем.

— Садитесь, Антон Романович! — крикнул Поздышев, запрыгивая на место водителя. — Садитесь скорей!

Я залез на переднее сиденье. Сзади, в самом уголке, за Поздышевым, сидела поповна.

— Вы?

— Да, мы решили…

— Увольняюсь я, — сказал Поздышев. — Хватит! Контракт этот! Надоело! Летим с вами. Рапорт я подал, а там…

— Мы решили пожениться, — сказала Наталья.

— Поздравляю! А как же… А ваш… Вы же учились…

— Нас благословили, — сказала Наталья. — Я переведусь. Спасибо за поздравление!

Мы объехали идущего к гостинице Кунгузова. Он возвращался, прижав локтем фуражку, вытирая со лба пот, и был очень бледен. Надо было попросить остановиться, расспросить Кунгузова, но долго ли будет свободна взлетная полоса, да и двигатели могли остыть. Мне уже хотелось домой. Я зубами разорвал пакетик, достал коробочку.

— Это вам, — я протянул коробочку Наталье. — На свадьбу. Подарок.

— Спасибо! — она легко открыла коробочку. — Ух ты!

— Что там? — спросил Поздышев.

Наталья не ответила.

— Что там? — повторил Поздышев…

…Нас пропустили под полосатым, красно-белым шлагбаумом на летное поле. Поздышев проехал мимо стоявших рядком тихих, усталых пузатых транспортных самолетов. Один из них, зеленый, с большой красной звездой на боку, стоял в начале взлетной полосы, вяло вращал винтами. По опущенной аппарели Поздышев, практически не сбавляя скорости, въехал в его чрево. Поздышев вылез, крикнул «Готово!», аппарель начала подниматься, двигатели прибавили оборотов. Поднявшись по ненадежной узкой лесенке в кабину пилотов, я увидел майора Кламма. Он щелкал тумблерами, прижимая к кадыку микрофоны, повторял «Хризантема! Я — Флокс! Прием!», большой белый облезлый шлем с поднятым желтым забралом делал его лицо маленьким и беззащитным, через ветровые стекла были видны облака.

— Вы же улетели на вертолете! — прокричал я. — Повезли моих коллег, Ольгу Эдуардовну и Роберта Ивановича. Вы уже вернулись?

— А? Что? Антон Романович! Какой вертолет? Мне нужны крылья, я на вертушках летать не могу. Чувствую себя ощипанным. Замкомполка полетел, ему ваш бывший начальник позвонил, распорядился. Садитесь, а то коридор закроют, придется через Ермолино, с подскоком…

— Куда садиться?

— Да на место второго. Он сегодня не может, теща приехала.

— Как же, Геннадий Самсонович! Я же не умею! И не видно отсюда ничего! Это же…