Дмитрий Стахов – Свет ночи (страница 21)
— Но если мы движемся по кругу, то есть, простите, по кольцу, то должны вернуться в исходную точку. Какой же это верный путь? Путь ведет к чему-то…
— Новому, неизведанному? Антон Романович, не повторяйте вы эти благоглупости. Круг, только круг! Ну, иногда вытянутый, эллипс, но редко, в особых случаях. У нас сейчас такой случай. Случилась некая растяжка круга. Мы его подрехтуем. Вернем ему…
— Подождите! Но люди не могут ходить по кругу! Люди…
— Антон Романович! Даже странно, что это говорю вам я, а не вы — мне. Во-первых, люди-то как раз всегда ходят по кругу, как лошаки. Люди на дух не выносят всякие там спирали, тем более — что-то, устремляющее ввысь. Во-вторых, какие такие люди? Это которые народ? Антон Романович, а вы когда-нибудь видели народ? Ну, скажем, выходя на улицу? Не люди лавируют меж выбоинами на тротуаре, а Клавдия Петровна, пенсионер, бывший работник образования, Вовчик, наркоша и мелкий вор, да Танюшка, спешащая к детям мать-одиночка, которую только-только отжарили двое, пока Танюшкина мать сидела с внучками и думала, что Танюшка получит работу в таможне или где-то еще, где будет грести деньги лопатой и…
— Простите, я вас не понимаю. Вы сразу о многом, я…
— Все вы понимаете, Антон Романович, все отлично понимаете! Ваш начальник займет очень, очень-очень важный и ответственный пост. А в его кресло сядет… Сядет… Ну, Антон Романович, ну же!
— Тамковская? У нее отец был в Госплане. Брат в аппарате Госдумы.
— Какая еще Тамковская, Антон Романович! Это вон та усталая женщина, которая висит на руке вашего коллеги, фамилия на «ич»…
— Извекович.
— Да, он. Подполковник в отставке. А я — генерал-майор. Ну, так кто?
— Что «кто»?
— На место Алексей Алексеича назначают вас, Антон Романович! Вас! Какой вы недогадливый, а еще экстремальный психолог. Да, Антон Романович, вас! Пока «врио», но вскоре ваше «врио» станет «ио». А потом исчезнет это «ио»…
— Но с чего это переделывать мое «врио» в «ио»? С чего ему вообще меня двигать?
— Да я об этом только что сказал. Такова реальность кольца. Вам предстоит ее ощутить. Меня выдернули с хорошей должности в Брюсселе, посадили в Совет Федерации, потом сделали губернатором. Почему? Кольцо!
— Но я-то не здесь родился. Несколько дней назад я и знать не знал об этом городке.
— Нашему премьеру лучше других известно, кто где родился.
— Что вы хотите этим сказать?
— Не обязательно здесь родиться в буквальном смысле слова. Понимаете? А я вот доработаю до президентских выборов, поздравлю нового президента с возвращением и буду сидеть на даче. Внуков нянчить. Надеюсь, они скоро у меня будут. Дочь моя старшая в этом году заканчивает. Психолог. В соответствии с жанром я должен был бы просить вас взять ее к себе, но делать этого не буду: она нашла место где-то в Лангедоке, в школе для дебильчиков. Она у меня очень чувствительная. С воображением. У меня же воображения почти не осталось, а чем меньше в человеке воображения, тем более он жесток. С годами я становлюсь все более жестоким. Это не я заметил, это давно известно. Но сегодня я отменил распоряжение сжечь тело этого Лезе…
— Лебеженинова.
— Да, его. Я отменил распоряжение, когда подняли крышку. И думаю, что отменил правильно. Мертвое тело принимает очертания судьбы, которая вела еще живого. У нашего… да-да, я помню — Лебеженинова, судьба была жалкой, незавидной. Пусть и дальше лежит. Оставим судьбу в неприкосновенности, хоть он на нас клеветал. Мы, мол, все художественные школы закрыли. Не закрыли, а перепрофилировали, и не школы, а рассадники непотребства. Если бы там рисовали пейзажи акварелью, а там — манду в разрезе, маслом. Да, Антон Романович, именно так, но у вас вид уставший. Много с нами работы? Да, много! Но ведь интересно! Скажите — интересно?
— Еще как, еще как! Но зачем убили Лебеженинова?
— Если вы думаете, что его убили, значит у вас есть и версия — кто?
— Хотите скажу?
— Ну да. Мне это нравится: приезжает весь в белом, на белом, блядь, коне, и все нам тут объясняет. Как нам хлеб сеять, как дома строить, как убийства раскрывать, которые вовсе не убийства, а еще как…
— Ловить оживших покойников… Да, я знаю, что он встает из гроба. И вы это знаете. И отменили распоряжение кремировать тело не потому, что его мертвое тело приняло очертания судьбы и вас это растрогало.
— И почему?
— Вам нужно, чтобы он вставал из гроба.
— Да вы политик, Антон Романович! Вам бы куда-нибудь советником. Если бы не мои перспективы, я взял бы вас к себе… Езжайте-ка домой, дорогой мой, занимайте кресло начальника, а мы тут разберемся во всем, кого надо накажем, и все станет на свои места. Вы меня услышали?
Губернатор сдавливает мой локоть.
— Я вас услышал, — говорю я.
— Ну и славно! Ну и прекрасно!
Я лежу, укрытый до подбородка шелковым красным покрывалом. В кресле сидит Тамковская, ломает пальцы, ее светлые глаза потемнели, она поджимает чувственную нижнюю губу. Тамковская делится последними новостями нашего управления: меня назначили временным исполняющим — губернатор оказался прав, — мне надо торопиться — работающие на землетрясении, на обрушении, на сходе и наводнении, на последствиях теракта, на автокатастрофе с автобусом, перевозившим детей на какой-то фестиваль, на пожаре в доме престарелых — словом, все экстремальные психологи работают без координации, без методологической поддержки, ведь наш начальник переведен заместителем министра и убыл по новому месту работы, где будет носить погоны, ему присвоили генеральское звание, ему шьют форму, подбирают фуражку.
— Генерал? Сразу? — спросил я. — Он же лейтенант запаса. Хотя если ему присвоили звание генерал-лейтенанта
— Я не разбираюсь в воинских званиях, — Тамковская зябко повела плечами и сообщила, что Раечка передала содержание последнего приказа нашего начальника: в городок приедут работавшие на землетрясении, на катастрофе с автобусом, на наводнении, а мы трое отбываем, причем передавать дела не обязательно — смена из молодой поросли, все знают сами, все читали, во всем разбираются.
— Ну и отлично! — сказал я. — Только у меня здесь одно дело. Вы езжайте без меня. Я догоню. И все-таки введу их в курс. Определю им задачи.
— Что за дело? Может я им займусь? Вместе с Робертом. Мы и смену примем. Вы поезжайте. Мне так не хочется возвращаться. Возвращаться в свой кабинет, в свой дом…
— У вас прекрасный дом и… — начал я: Тамковская жила в небольшом, стильном особняке, с сухим умницей мужем, дети, сын со своими странностями и маленькой женой с красными волосами, и пухлая дочь с тощим приятелем, давно съехали, то ли Америка, то ли Европа, то ли Бали, Гоа, кто их всех поймет, у всех — одно и то же.
— И? — Тамковская посмотрела на меня.
— Все так плохо, Оля? — спросил я.
— Да, — Тамковская покачала головой. — Еще хуже, чем ты можешь представить. Плохо. Очень плохо. Ладно, я же не могу заставить тебя уехать. Надо остаться — оставайся, мне все равно — хоть поселись здесь, женись на этой бой-бабе, как ее…
— Кламм. По мужу. Она замужем. Муж — майор. Очень интересный человек. Да и я тоже женат. Забыла?
— О, да! Ты же у нас не свободен! Что ж! Мы с Извековичем поедем сегодня вечером. Если, конечно, у тебя как у исполняющего обязанности начальника нет возражений.
— Зачем такая спешка? — спросил я, но Тамковская не ответила: она смотрела на сумерки за окном.
— У тебя всегда в окно светит солнце. Ты обращал внимание? Сейчас я вижу закат, а утром…
— Ты разве была в моем номере утром?
— Нет, но была в соседнем. Ты сам не замечал?
— Замечал. Поэтому я опускаю шторы.
— И тебя это не удивляет?
— Меня ничто не удивляет.
— Ты не знал, что солнце всходит на востоке и заходит на западе? Если утром в окно светит солнце, то оно не может светить в него вечером. Мы можем проверить — зайдем в номер Извековича и увидим, что там солнца нет. А в твоем номере…
— У меня нет объяснения.
— …я заметила в ведре окровавленные прокладки.
— У меня перманентная менструация. Собираешься со мной поработать? Терапия неврозов? Техника нападения врасплох? А потом расскажешь, какой пирожок я ел на завтрак?
— Не обижайся.
— На тебя?
— На меня. Я тебя не любила. А я не могла быть с теми, кого не любила.
— А теперь?
— Что теперь?
— Теперь можешь?
— Теперь могу. Я уже старая.
— Что у тебя за навязчивая идея! Я таких сексуальных среди двадцатилетних не встречал.
— Нет ничего ужаснее, чем сексуальная старая мочалка.
— Я чувствую — ты хочешь поговорить об этом. О своем будущем.
— Мое будущее в прошлом.