Дмитрий Стахов – Свет ночи (страница 16)

— Адвокат? У нас есть адвокаты, в нашем управлении по чрезвычайным ситуациям. Они работают с нами, если… Да в чем дело?!

Я ставлю стакан на стол так, что вода выплескивается и заливает блокнот полицейского начальника. Полицейский начальник вздрагивает, эфэсбэшник поспешно отодвигается от стола.

— Не волнуйтесь, Антон Романович! — говорит эфэсбэшник.

— Никаких поводов для волнения нет, — кивает полицейский начальник и стряхивает с блокнота капли воды. — Мы просим вас поучаствовать в опознании. Вы сядете вместе еще с четырьмя мужчинами, на вас посмотрит один человек…

— Через зеркало? Как в кино?

— Нет, у нас такого зеркала нет. Пока нет. Скоро поставят. Бюджет подняли, но зеркала еще нет. Мы так вас посадим, а потом…

— Вы можете отказаться, — говорит эфэсбэшник. — Пока не определен ваш статус, можете вообще сейчас встать и уйти.

Меня разбирает любопытство.

— А что случилось?

— Случилась неприятная история. Драка на стоянке. Возле кафе «Кафе». Как раз в то время, когда вы, как говорите, были с женщиной…

— С Кламм, — вставляет эфэсбэшник.

— Это не столь сейчас важно, Иван Суренович, — говорит полицейский начальник.

— И тем не менее, Михаил Юрьевич.

— Хорошо, Иван Суренович. — Полицейский начальник вновь смотрит на меня. — Неприятно, что это случилось…

— Да, — кивает эфэсбэшник. — Вы можете отказаться.

— Можете, но лучше согласиться. Можете настаивать на присутствии адвоката, мы предоставим нашего. Правда, процедура опознания затянется, нам надо будет пойти к нашему судье, получить санкцию, в прокуратуру… Морока, одним словом. У нас сейчас официантка, говорит, что видела вас в кафе «Кафе».

— А я этого не отрицаю, — говорю я, и мне становится смешно: неужели ангел, этот серый, выглядящий как неприметный человек ангел, сатана, поехал, высадив меня возле гостиницы, в больницу, зафиксировал шишку на скуле, написал заявление, и теперь идет следствие, неужели меня посадят в ряд еще с четырьмя людьми и он, ангел, будет нас опознавать, неужели они привезли меня сюда потому, что на меня указала официантка, подумавшая, что я подрался со своим соседом по столу?

— Давайте, давайте опознавайте, а то у меня уже там очередь пришедших на прием. Я готов!

Я встаю. От резкого движения перед глазами появляются темные круги.

Меня заводят в комнату без окон, где полицейский с жиденьким чубчиком указывает на свободный стул у стены, на четырех других сидят совершенно непохожие на меня люди: один очень молод, он усатый брюнет, другой в очках, с козлиной бородкой, третий — крепкий, обветренный, похожий на оставившего профессиональный спорт лыжника, четвертый — бледный, рыжий и конопатый. Я сажусь, слышу голос полицейского начальника: «Начинайте, Кузов, начинайте!»

Кузов встает перед нами и тихо говорит, что сейчас войдет тот, кто будет смотреть на нас, но мы не должны смотреть на этого человека, а должны смотреть на него, на Кузова, который будет стоять у противоположной от нас стены. Кузов встает к стене, и в комнату входит женщина со стоянки, женщина-блевун. От нее пахнет несвежим телом, она шмыгает носом. Женщина проходит мимо нас, потом разворачивается и проходит еще раз, медленнее. Она останавливается, Кузов подходит к ней, берет за локоть, выводит из комнаты.

— Так, — в комнату входит полицейский начальник, — все свободны. Спасибо! Извините за доставленные неудобства!

Все встают, создают в дверях небольшую давку: в комнату пытается войти эфэсбэшник, который наконец просто отталкивает участвовавших в опознании, оказывается возле меня и полицейского начальника.

— Я вам говорил, Михаил Юрьевич! — говорит эфэсбэшник.

— Говорили, — вздыхает полицейский начальник.

— Михаил Юрьевич! — Я поворачиваюсь к полицейскому начальнику. — Теперь вы должны сказать — в чем дело? Почему меня привезли?

— Я уже говорил — была драка. Свидетель — женщина, которая никого не опознала. Муж ее — в коме, а брата мужа, Кунгузова Владимира, убили, а сама она — в девичестве Кунгузова, сестра нашего с вами, Антон Романович, Кунгузова, что вам ногу чуть не оттяпал дверцей. Ничего! У нас есть орудие убийства, железная труба, на ней эксперты ищут пальчики и, уверяю вас, Антон Романович, найдут. Обязательно найдут! Что ж…

— Думаю, Антона Романовича можно отпустить, — говорит эфэсбэшник.

— Конечно, конечно. Вы довезете Антона Романовича до администрации, Иван Суренович? Нет? Ладно, сейчас ему вызовут такси. За наш счет, Антон Романович, за наш счет!..

— Я провожу, — говорит Иван Суренович. –Пойдемте, Антон Романович.

Мы с ним идем по коридору.

— Я вас стыдить буду, Антон Романович, стыдить, — говорит эфэсбэшник. — Вы же его знали, Лебеженинова, вы были у них консультантом. Понимаю, это была халтура, приработок, вам не хотелось, чтобы в вашем управлении об этом знали, налогов вы не заплатили, но мне-то, мне сказать могли, а, Антон Романович? Нехорошо, не по-товарищески, мы же с вами в одной команде, в одной лодке, а вы… Стыдно, Антон Романович, вам должно быть стыдно!

— Мне стыдно, я виноват, я хотел сказать, но забыл, запамятовал…

— Не верю я вам, Антон Романович, не верю! Вы сразу должны были его вспомнить, сразу, он у вас в гостях был, вы с ним чай пили, коньяк, обсуждали неофициальные гимны, Лебеженинов пел «Иерусалим», на языке оригинала, в переводе Маршака, в своем собственном, вы вели разные разговоры, вы его провожали, так что не надо — «забыл!» — ничего вы не забыли, Антон Романович, и вам должно быть стыдно. Ладно, вон та машина, вызвали вам, мы же гостеприимные, открытые люди, а вы…

…Надо мной бесконечное небо, в небе белые облака, они бегут быстро, внизу — полнейший штиль, безветрие. У входа в управление внутренних дел стоит серебристая машина. Я открываю заднюю правую дверцу, сажусь, закрываю дверцу.

— До городской администрации, — говорю я.

— Конечно, дорогой мой, конечно, — отвечает водитель и оборачивается ко мне: на скуле у него приличный синяк.

— Вы держались молодцом, — говорит он. — Просто блестяще! Я вами доволен.

— О, боже! — говорю я, он, уже привычно, выдает свою порцию «ха-ха-ха!»

— Будем реалистами. Тот, кого вы призываете или хотите призвать, к нашим делам не имеет никакого отношения. Вы просто не представляете, насколько он от них далек. Он вообще далек от всего, хотя нет ничего, в чем бы он не присутствовал. Все идет своим, от него не зависящим чередом. Он, как бы это понятнее для вас обрисовать, внутри всего, а я — вовне, и поэтому коррективы вносятся только мною, от него уже ничего не зависит. Поэтому вам надеяться нужно только на себя и на то, что я что-то сделаю. Или наоборот — и это иногда бывает важнее — не сделаю.

Я чувствую, что у меня по щекам текут слезы. Они горячие. Я шмыгаю носом.

— Ну что вы разнюнились? Неужели вы могли предположить, что я оставлю безнаказанным то безобразие? Конечно, я бы мог не отвечать. Я и не отвечаю, если сталкиваюсь просто с насилием. Я вас не обманывал, я был искренен, когда говорил, что насилие — это грязь, но когда люди убивают ради денег, ради своего собственного выживания, оно по эту сторону добра и зла, это насилие смертных. Однако есть такие, кто решают — кому жить, кому нет. Для них главное, скажем, не чужие деньги, а чужая жизнь. Это зло по ту сторону добра и зла. Понимаете?

— Нет.

— Они претендуют на бессмертие. — Он поворачивается ко мне, смотрит с сочувствием, с жалостью. Впереди через улицу по пешеходному переходу идет мальчишка с рюкзаком за плечами. Сейчас мы его собьем. Я зажмуриваюсь. Меня бросает вперед: машина останавливается, я открываю глаза, мальчишка проходит, а он продолжает смотреть на меня.

— В мои функции входит подобное определить и пресечь. А претендующих все больше и больше. Лебеженинов, например. Он хуже убивающих, он угрожает порядку. Мы же вчера об этом говорили. Помните?

— Нет, — говорю я. — Чьи отпечатки на железной трубе исследуют сейчас криминалисты? Ваши?

— Обижаете! Они ваши. Мне же нужны гарантии. Врач, анализы — хорошо, вы ему позвоните, позвоните сегодня, он ждет, он сразу ответит, но я страхуюсь. Дважды, трижды. Запас прочности. Вот ваша гостиница, с вас восемьдесят рублей.

— Что? — Последние его слова потрясают меня даже больше, чем все преды-дущие. — Восемьдесят рублей?

— Ну да! Двадцать процентов диспетчеру. У меня путевой лист. Поездки по городу. Это для вас дорого? У вас нет денег? Я за вас платил в кафе!

Моя голова сейчас лопнет.

— Но в полиции сказали, что поездка за их счет! Они должны были вам заплатить!

— Но ведь не заплатили! И в листе отметку не сделали. А я не могу терять шестьдесят четыре рубля. У меня сменщик. Прекрасный, между прочим, человек. Двое детей. Старшая дочь — подросток-переросток. Жена больна. Он сегодня в ночь. А из-за нашего с вами покойника ночной жизни практически нет, никто никуда не ездит, значит — сменщик будет почти пустой. Я должен ему оставить задел. Он на меня полагается. Мне чувство товарищества, чувство локтя вовсе не чуждо.

— Вот, возьмите тысячу! У меня мельче нет! Вы таксист? Это прикрытие?

— Тысяча! У меня нет сдачи! Вы считаете, что работа таксиста непрестижна? Не все заканчивают университеты!

— Сдачи не надо! Вот вам еще тысяча, для сменщика!

— Антон Романович! Оставьте купеческие замашки! Откуда это в вас? Ваш прадедушка был фармацевтом, дед — врач, отец пошел по той же стезе, а вы зачем-то занялись — признаю, довольно успешно — лженаукой. Были бы гинекологом и горя бы не знали. Помните, что вам говорил старший товарищ вашего отца, когда вы поступили в университет? Помните? Вы его встретили на тогдашней улице Герцена, ныне — Большой Никитской? Врач — это профессия, а психолог — глупость какая-то. Тысячу для сменщика даете! Это же надо!