Дмитрий Соловей – Линия иной судьбы 4 (страница 16)
— Могу и на вокзал, сил хватит, — упрямо наклонил голову бывший десантник.
— Сила есть — ума не надо? — уточнил я. — Давай-ка, пока плёнка сохнет в кладовке, обсудим одну вещь. Я тебе покажу, что лучше использовать голову по её прямому назначению.
Идею о продвижении Медведя вверх по научной стезе я вынашивал давно, и, похоже, сейчас настал идеальный момент её озвучить. Я усадил его за стол и принялся рассказывать про один метод.
Начал издалека. Мол, будто краем уха слышал об этом о какой-то технической проблеме у виноделов, и у меня возникли кое-какие мысли: почему бы тебе, Иван, всерьёз этим не заняться? Провести опыты, написать доклад для студенческого научного общества…
Иван выслушал внимательно и спросил в лоб:
— А деньги-то мне когда зарабатывать?
То есть он совершенно не понял, чего я тут перед ним распинался! Борька чуть со стула не рухнул от смеха. Уж он-то, зная меня не первый год, сообразил, что идеями я так просто не разбрасываюсь.
— Эх, Ваня, Ваня… Если Хадыжа говорит «надо», значит, надо. Садись и слушай умного человека.
Я начал подробнее пояснять свою мысль.
— В первую неделю учёбы ты идёшь на кафедру технологии виноделия к вашему профессору. Подаёшь заявление в Студенческое научное общество и просишь утвердить тему исследовательской работы.
— И что? — снова перебил меня Иван. — Ну, напишу я реферат. Профессор похвалит. А деньги где?
— А деньги, Медведь, в советской науке водятся такие, какие тебе и не снились, — хмыкнул я в ответ. — Сейчас ты получаешь четыреста рублей. Если твоя работа на СНО «выстрелит» — а я сделаю так, что она выстрелит, — кафедра сразу выдвинет тебя на персональную Сталинскую стипендию. Знаешь, сколько это? Восемьсот рублей в месяц! Будешь получать в два раза больше, чем сейчас, просто за то, что шевелишь мозгами.
Иван даже рот приоткрыл. Сумма ему явно понравилась.
— Это ещё не всё, — продолжил я. — Институт обязательно подпишет под это дело хоздоговор скаким-нибудь крупным винзаводом. Профессор возьмёт тебя в лабораторию старшим лаборантом на полставки. Это ещё рублей четыреста — четыреста пятьдесят к стипендии. Посчитай сам.
Медведь задумался.
— Валь, ты это серьёзно?
— В СССР наука — дело государственной важности, Вань, — ответил я. — Хрущёв сейчас за любые инновации готов платить. И твоя задача сейчас — стать самым перспективным молодым виноделом Кубани. Договорились?
— Договорились, Валь. С октября землю носом рыть буду, — подтвердил друг и тут же снова задал вопрос: — А как я это всё напишу? Я же ничего из того, что ты сказал, кроме денег, не понял.
Сходив за тетрадью и карандашом, я сел напротив него.
— Вань, у вас уже была тема: как отличить марочные вина от ординарных? — поинтересовался я.
— Ну как… — Медведь пожал мощными плечами. — Марочное годами в дубовых бочках хранится, танины из древесины забирает, благородный вкус, ванильный аромат. А ординарное — дешёвка: перебродило в бетонном или железном чане, разлили по бутылкам — и в продажу. Бочек на все миллионы литров в стране не напасёшься, дефицит.
— Во-о-от, — я победно посмотрел на него, невольно вспомнив свои гаражные эксперименты из прошлой жизни, когда из банального дистиллята с помощью правильных деревяшек мы делали «элитный коньяк». — А теперь представь: зачем вину три года стоять в дорогой бочке, если можно саму бочку… засунуть внутрь вина?
— Это как? — удивился Медведь.
— Берём обычный кавказский дуб. Пилим его на мелкие кусочки: щепу, чипсы, — я быстро зачеркал карандашом в тетради, рисуя кубики. — А потом обжариваем их. В обычной печке или духовке, при разной температуре. Чуть недожарил — дерево отдаст вину лёгкий аромат свежести. Припёк сильнее — пойдёт чистая ваниль и карамель. Пережарил до черноты — получишь шоколадный, дымный оттенок. И бросаем эту обжаренную щепу прямо в огромные цистерны с дешёвым ординарным вином.
Иван подался вперёд. В глазах десантника мелькнула искра понимания. Похоже, он оценил масштаб.
— Площадь соприкосновения вина с деревом вырастет в тысячи раз, — сообразил он. — Вино заберёт танины не за три года, а за пару недель… Валь, это же… мы из копеечного сусла получим благородный напиток с бочковым ароматом!
— Именно, — кивнул я. — Твоя задача в институте — провести опыты, высчитать точное количество щепы на литр и подобрать оптимальные температуры обжарки. Напишешь об этом научную работу. Да за такую рацпредложуху тебя директор любого винсовхоза золотом осыплет!
— Фантастика… — прошептал Борис, под впечатлением переводя взгляд на притихшего Медведя. — Ванька, да ты же всю страну элитным вином зальёшь!
Медведь сидел, уставившись в стол, и на его лице отражалась напряжённая работа мысли. Похоже, он уже просчитывал, какие объёмы производства и какая аппаратура для этого понадобятся.
Пока мы спорили о будущем советского виноделия, время пролетело незаметно. Я заглянул под одеяло, занавешивавшее дверь кладовки. Фотоплёнки уже просохли и были готовы к печати.
— Мы снова набились в тесную, душную каморку. Иван, окрылённый открывшимися перед ним научными перспективами, шутил и балагурил. Сноровисто подавал мне листы фотобумаги «Унибром». Я закладывал их под кадрирующую рамку увеличителя, отсчитывал секунды экспозиции и бережно опускал в первую кювету с проявителем.
Борис, затаив дыхание, следил за тем, как в тёмноватой жидкости медленно проступают очертания. И если вчерашние снимки с Красной площади вызывали у парней лишь тихую радость, то сегодняшние кадры у театра Советской Армии произвели настоящий фурор.
— Ого… — прошептал Борис, когда на белом листе проявилась тоненькая, как тростиночка, Гурченко, ослепительно улыбающаяся прямо в кадр и держащая под руку монументального Ивана.
Мы напечатали три полных комплекта. После этого переместились на кухню, где до самой полуночи сушили снимки на глянцевателе. Я спешил всё закончить, чтобы с утра уже отправиться в Краснодар.
Разложив готовые фотографии на столе, я разделил стопку и пододвинул часть Борису.
— Это тебе, Борь. Но с одним железным условием: возьмёшь автографы у Гурченко. Для Вани и для меня. А потом завернёшь снимки в плотный картон и отправишь нам в Краснодар заказным письмом.
— Да без проблем, Валь, — легкомысленно заверил Борис. — Люська девчонка простая, не откажет. Ей и самой, небось, приятно будет на себя такую красивую посмотреть.
-----------------------------
* У Гурченко в молодости (и на момент съёмок «Карнавальной ночи» в 1956 году) размер талии составлял 48 сантиметров. При росте 167 см актриса всю жизнь весила около 48–50 кг. До 45 сантиметров талию Гурченко утягивали с помощью специальныхжестких корсетов для фильма, чтобы добиться того самого «нечеловеческого» силуэта песочных часов в стиле нью-лук.
Кстати, детские годы Гурченко очень близки к биографии моего героя.
Когда началась война, её отец, несмотря на инвалидность и непризывной возраст, ушёл на фронт 29 октября 1941 года. 6-летним ребёнком Людмила Гурченко оказалась в оккупированном немцами Харькове с матерью. Пела и танцевала перед немцами, чтобы получить хоть какое-то пропитание. Репертуар юной певицы был, в основном, из немецких оперетт.
Глава 9
Как мы и запланировали, выехали утром в воскресенье. Борис проводил нас лично, поскольку у съёмочной группы «Карнавальной ночи» был законный выходной.
— Ну, бывайте, хлопцы, — по очереди крепко обнял нас с Иваном Борька. — Лёгкой дороги.
«Победа» была забита под завязку московскими покупками. Вещи, фотоаппарат, принадлежности к нему, обувь и шляпы лежали на заднем сиденье. Насколько я знал, в эти годы многие автолюбители переделывали диваны «Победы» так, чтобы они раскладывались в одно большое спальное место. В моей машине предыдущий владелец подобных преобразований не устроил, так что большой кровати не получится, и с чистой совестью загрузил назад всё хрупкое и ценное.
Помахав Борису рукой, я начал выезжать.
Бензина с собой в дорогу взял две канистры, сложил их в багажник рядом с тазами и кастрюлей, талоны купил, воды набрал и бутербродов наделал. Точнее, Борька, зная аппетиты нашего десантника, снабдил нас увесистым свёртком с бутербродами.
Этот запас растаял под чистую уже к Подольску. Иван уминал бутерброды один за другим, запивая чаем из термоса (Борис свой отдал, узнав, что мы позабыли приобрести такую полезную вещь).
Однако к полудню богатырский организм Медведя снова потребовал топлива.
— Валь, супца бы какого, а?
— Потерпи, до Орла дотянем, там пообедаем, — пообещал я.
В Орёл мы заехали в начале четвёртого. И вот тут нас ждал неприятный сюрприз. В воскресенье большинство столовых не работало. Я покрутился по незнакомым улицам. Первая попавшаяся вывеска «Столовая № 4» встретила нас замком на дверях. Во второй столовой узнали, что работала она до двух часов дня.
— Вот тебе и областной центр, — пробурчал Медведь, глядя на закрытые двери. — Всё закрыто, хоть караул кричи. Издевательство какое-то над трудящимися.
— На выезде наверняка торгуют, — предположил я.
На окраине города, у автостанции, нам наконец повезло. Там обнаружился дощатый павильон придорожной столовой. Нормального первого, конечно, не имелось, но тучная тётка предложила нам дежурный набор: слипшиеся, сероватые макароны с сосисками. На десерт — компот из сухофруктов и чёрствые медовые коржики.