Дмитрий Смирнов–Муравьёв – Сияна (страница 3)

Роман на мгновение замер. В голове промелькнуло воспоминание: Сияна, сидящая напротив в трамвае, её улыбка, её слова о том, что он видит душу вещей. Он посмотрел на Светлану — милую, открытую, с искренним любопытством в глазах — и улыбнулся.

— Конечно, — сказал он. — Если ты не против посидеть немного, я с радостью попробую.

— Ура! — обрадовалась Светлана. — Тогда тем более идём в кафе — там и столик подходящий найдём, и свет хороший.

Компания двинулась дальше, оживлённо обсуждая, что заказать, какие ещё места посетить после. Алексей снова достал телефон, чтобы снять общий кадр на память. Роман шёл следом, но краем глаза всё равно продолжал всматриваться в прохожих — в каждом повороте, в каждой тени ему чудилось что‑то знакомое, будто мир подавал ему едва уловимые знаки.

«Может, она где‑то рядом?» — подумал он, и сердце на мгновение замерло. Солнце светило ярко, город жил своей жизнью, а где‑то на задворках сознания всё ещё жила надежда — надежда на новую встречу, на продолжение той истории, что началась в ночном трамвае.

Друзья зашли в уютное кафе с большими окнами, откуда открывался вид на площадь Минина. Внутри пахло свежемолотым кофе и корицей, а из колонок тихо лилась приятная мелодия. Они нашли свободный столик у окна, расположились, сделали заказ — ароматный капучино для Романа, американо для Алексея, латте с ванильным сиропом для девушек.

Светлана, не теряя времени, снова посмотрела на Романа и с лёгкой улыбкой напомнила:

— Ну что, нарисуешь? Обещал же!

Роман немного замялся, но кивнул. Он достал из этюдника лист бумаги и мягкий карандаш. Светлана с удовольствием села чуть боком к нему, поправила шарф, приняла удобную позу — она явно наслаждалась вниманием.

Роман начал набрасывать контуры: лёгкими штрихами обозначил овал лица, линию плеч, изгиб шеи. Линии ложились на бумагу почти сами собой — рука помнила, как передавать черты, как ловить характер в нескольких движениях. Он прорисовал волосы, слегка растрёпанные ветром, наметил линию бровей…

И вдруг замер.

Чем полнее проявлялся портрет на бумаге, тем яснее Роман понимал: он рисует не Светлану. Перед ним, словно наяву, возникали черты той самой девушки из ночного трамвая — Сияны. Тот же изгиб губ, тот же взгляд карих глаз, та же лёгкая тень улыбки, будто она знает какую‑то прекрасную тайну. Он невольно добавил тёмные волосы, уложенные свободными волнами, — точно как в его воспоминаниях.

Алексей и Даша оживлённо обсуждали новый городской фестиваль, спорили, стоит ли идти на концерт. Их голоса доносились до Романа будто издалека, сквозь пелену какого‑то странного оцепенения.

— Ну как? — с любопытством спросила Светлана, слегка наклонив голову. — Получается?

Роман поднял глаза на неё, потом снова посмотрел на рисунок. Он видел перед собой не девушку напротив, а образ, который не отпускал его с прошлой ночи. Это было одновременно завораживающе и мучительно.

Он виновато посмотрел на Светлану и тихо ответил:

— Не очень… Не получается.

Быстро сложил лист, убрал его в этюдник и виновато улыбнулся.

— Извини, — добавил он. — Нет настроения сегодня. В другой раз, ладно?

В кафе повисла короткая пауза. Алексей замолчал на полуслове, удивлённо посмотрел на друга. Даша тоже перевела взгляд с Алексея на Романа, слегка приподняв брови.

— Ром, что случилось? — осторожно спросил Алексей. — Ты какой‑то странный.

Роман покачал головой:

— Ничего, просто… чувствую, что мне нужно уйти. Простите.

Он встал из-за стола, машинально застегнул этюдник.

— Увидимся позже, ладно? Мне надо… подумать.

Друзья переглянулись с явным непониманием. Светлана слегка нахмурилась, но ничего не сказала. Алексей хотел что-то добавить, но Роман уже направился к выходу.

Выйдя на улицу, он глубоко вдохнул осенний воздух. Солнце всё ещё светило, но теперь он почти не замечал его тепла. В голове крутились мысли: почему он не смог нарисовать Светлану? Почему вместо неё на бумаге появилась Сияна? Был ли тот сон чем-то большим, чем просто игрой воображения?

Он шёл по Большой Покровской, не замечая красочных витрин и весёлых прохожих. Город, ещё недавно казавшийся таким радостным и солнечным, теперь будто приглушил свои краски. Роман чувствовал, как внутри растёт странное, тревожно‑волнующее ощущение — будто он стоит на пороге чего-то важного, чего-то, что вот-вот откроется ему, если он сможет разгадать эту загадку.

«Сияна…» — снова пронеслось в его голове. И на этот раз имя прозвучало не как воспоминание о сне, а как вопрос, требующий ответа.

Глава 3. Портрет

Роман не помнил, как дошёл до дома. Ноги сами несли его по знакомым улицам, а мысли крутились вокруг одного — он должен нарисовать её. Сияну. Ту, что явилась ему в ночном трамвае и не выходила из головы.

Он вбежал на пятый этаж, распахнул дверь и, едва оказавшись в прихожей, сбросил с себя куртку и шарф, которые упали на пол бесформенной кучей. Пальцы дрожали от нетерпения. Не включая свет, Роман прошёл в мастерскую — небольшую комнату, где стены были увешаны эскизами, а мольберт стоял в центре, словно алтарь всего непознанного.

Достал заготовленный подрамник, натянул на него холст — тот давно ждал своего часа. Поставил на мольберт, включил лампу с мягким светом и отступил на шаг. Перед глазами всё ещё стоял набросок, который он так и не доделал в кафе. Черты лица Сияны отпечатались в памяти с поразительной чёткостью: изгиб бровей, лёгкая тень улыбки, глубина карих глаз, в которых читалась какая‑то древняя тайна.

Роман взял кисть и принялся за работу.

Писать было удивительно просто. Линии ложились на холст сами собой, будто кто‑то водил его рукой. Он прорисовал тёмные волосы, слегка растрёпанные, будто их коснулся осенний ветер. Добавил лёгкий румянец на скулах, подчеркнул изгиб губ — не широкая улыбка, а намёк на неё, будто она вот‑вот рассмеётся над какой‑то шуткой, известной только ей.

Глаза… Он долго работал над глазами. Старался передать тот самый взгляд — одновременно внимательный и загадочный, будто она видела не только его, но и что‑то за пределами этого мира. Кисть скользила по холсту, смешивала краски, ловила оттенки — тёплый коричневый с золотистыми искорками, чуть заметная тень у ресниц…

Часы на стене предательски тикали, отсчитывая минуты, но Роман их не слышал. Он был полностью поглощён работой, словно находился под чьим-то гипнозом. Время потеряло значение. За окном давно стемнело, город затих, а он всё продолжал добавлять детали: лёгкую морщинку у уголка рта, едва заметную родинку на щеке, блеск в глазах, который делал её взгляд живым, почти осязаемым.

Только за полночь он отступил на шаг и замер.

С холста на него смотрела Сияна. Как живая. Казалось, ещё мгновение — и она моргнёт, улыбнётся, заговорит. Портрет вышел не просто похожим — он дышал, излучал ту самую магию, что Роман почувствовал в трамвае. В свете лампы глаза девушки будто мерцали, а губы хранили тайну, которую она так и не успела ему рассказать.

Роман опустился в старое кресло напротив мольберта, не в силах оторвать взгляд. Усталость навалилась внезапно, сковала тело, отяжелила веки. Мысли путались, образы смешивались — воспоминания о сне, набросок в кафе, этот портрет, который теперь жил своей жизнью.

Он не заметил, как уснул. Просто веки сомкнулись, дыхание стало ровным, а сознание унеслось куда‑то далеко. Но даже во сне он продолжал видеть её — Сияну, которая смотрела на него с холста, улыбалась и шептала что‑то, чего он не мог разобрать.

В комнате было тихо. Лампа мягко освещала холст, и в её свете казалось, что глаза девушки на портрете чуть заметно мерцают, будто она и правда наблюдает за спящим художником, ожидая, когда он проснётся…

Роман спал в кресле, но то ли во сне, то ли наяву ему показалось, что его щёки коснулась знакомая тёплая ладонь. Лёгкое, почти невесомое прикосновение — будто лепесток скользнул по коже.

Он резко открыл глаза — и замер.

Перед ним стояла Сияна. Настоящая, живая, совсем не похожая на призрачный образ из сна. В её карих глазах мерцали те самые искорки, которые он так старательно пытался передать на холсте. Волосы слегка растрепались, будто она только что шла по ветру, а на губах играла та самая улыбка — лёгкая, загадочная, словно она знала какую‑то прекрасную тайну.

Роман встал с кресла, и они оказались так близко друг к другу, что он действительно почувствовал её дыхание — тёплое, с лёгким ароматом чего‑то неуловимо родного.

— Я рада снова тебя видеть, — тихо сказала Сияна, и её голос звучал так же ясно, как в том трамвае.

Роман невольно поднял руку и осторожно поправил прядь волос, упавшую ей на лицо. От этого прикосновения по телу пробежала странная дрожь — не от холода, а от какого‑то глубинного волнения, будто он коснулся чего‑то волшебного.

— Но… как ты здесь оказалась? — прошептал он, всё ещё не веря в происходящее. — В моей квартире?

Сияна чуть отступила назад и повернулась к холсту. Роман проследил за её взглядом — и замер. Портрет был пуст. Чистый холст, без единого мазка. Будто он никогда и не писал этот портрет, будто всё, что произошло этой ночью, было лишь игрой воображения.

Но он помнил. Помнил каждую линию, каждый оттенок, каждую деталь.

— Он не нужен, — словно прочитав его мысли, сказала Сияна. — Я реальна, но не здесь. Не в этом городе.