Дмитрий Швец – Тьма на кончиках пальцев (страница 58)

Это было настолько приятное воспоминание, и оно настолько сильно контрастировало с тем дедом Федором, которого я знал и которого так не любил Сергей Сергеевич Сонин – мой отец.

Я сглотнул. Сонины!

Я помнил их имена. Помнил эмоции, исходящие от них, помнил их запах. Я до мельчайших деталей мог восстановить платья, которые были на них. Вплоть до вылезшей нитки, до пятнышка прилипшей грязи. Но я не помнил их лиц. Совершено не помнил.

Ничего. Ни единой детали. Ни цвета глаз, но формы носа, ни длинна волос, ни их цвет. Ничего. Они остались лишь белыми пятнами в красивых одеждах.

Я кота гувернантки лучше помнил, чем своих сестер и родителей. Да и саму гувернантку я не помнил. Лишь серое пятно старенького, но еще весьма крепкого платья, и кружевная пушистая шаль, такая же старая и серая, как и сама гувернантка.

Я мог в деталях припомнить день ареста отца, и пару им предшествующих. Мог расписать где кто стоял, как вел себя, куда смотрел, что говорил. Я помнил, как именно был сломан козырек на кепке Прохорова, и что делал сем Прохоров.

Но я отчаянно не помнил ничего, что было раньше. До того дня, как отец решил продать меня Аксакову, а Анастасия Павловна научить играть в карты.

Карточные комбинации всплыли в памяти, но сколько я не пытался вспомнить сами занятия, не смог. Лишь женские руки, сдающие карты и голос, тихий, вкрадчивый.

И больше ничего. Совсем ничего.

Словно яркая вспышка, в память ворвались двенадцать глиняных скоморохов, расположившихся на полке, прямо за спиной отца. Пальцы вновь ощутили шершавую глину, скрытую под яркой краской. Даже сейчас они казались теплыми, несущими спокойствие и радость.

Похожие эмоции я испытывал еще раз, когда мы объедались сладким в доме Светланы Юрьевны, после ночной стрельбы по бурдюку и яблоку. Тогда спокойствие и радость исходили от самой Светланы и от людей, сидящих за столом.

Я помнил их всех и, если бы Бельский попросил, я бы мог нарисовать каждого из них. Крестовского лишенного пальца среднего пальца на правой руке, и правого же глаза, в вечной жилетке на мятую небрежно расстёгнутую сорочку, и папиросой в зубах. Саму хозяйку дома, Светлану. Всегда элегантна и красива, добра, но крайне редко весела. Возможно потому, что влюблена в Данилина. В человека, имени которого я не знаю, но могу нарисовать татуировку на его шее.

Даже его лицо я помню в мельчайших деталях. Но совершенно, но помню лиц ни Наташки, ни Оленьки.

Однако стоило подумать об обитателях дома Волошиных, как в памяти рядком выстраивались люди. Они держали равнение герб Волошиных и я знал каждого из них. И не только по именам. Я знал их секреты. И это были только слуги.

Не знаю зачем, но я постарался вспомнить слуг в доме Сониных. И кроме имен, не вспомнил ничего. Ни лиц, ни фигур, ни даже одежды.

Такая выборочная память пугала. Образы людей смешивались, личности путались. События перемешивались.

- Ничего страшного, Глеб Александрович, не происходит, - прокомментировал мои опасения Бельский. – Вы два с половиной месяца находились в бессознательном состоянии. Вы видели то, что не должны были видеть. Любой человек на вашем месте сошел бы с ума, глядя на то, как пытают его мать.

- Но не я, - я сглотнул. – Это плохо?

- Но не вы, - широко улыбаясь, кивнул Бельский. – И это замечательно. Прежде всего потому, что одним безумцем на свете меньше. Их и так достаточно, даже в нашем заведении. Но я не о том, - он положил блокнот, встал, потер руки, сел, взял блокнот. – Я о том, что ваш разум оказался значительно гибче, чем у подавляющего большинства людей. Он воспользовался лазейкой, которую вы, сами не зная того, ему подарили.

- Я? Как? Когда? Что за лазейка?

Вместо ответа, Бельский положил передо мной пожелтевший, покрытый крохотными темными пятнышками обрывок газеты.

«…назначение графа Сонина.» - гласил заголовок.

Я удивленно взглянул на Бельского, не понимая, о чем он говорит. Уж кто-кто, а я точно знаю, что Сергей Сергеевич Сонин не назначен куда-то, а арестован по обвинению, которое никогда не позволит ему выйти на свободу. Живым, по крайней мере.

- Я взял на себя смелость и нашел полный текст статьи, - он протянул мне газетную полосу. – И да, я совсем забыл сказать, это было зажато у вас в кулаке, когда вас нашли.

- Это? – я кивнул на газету в моих руках.

- Чувство юмора - это прекрасно, - прокомментировал Бельский. – Рад, что вы поправляетесь, Глеб Александрович. Однако, я про тот газетный клочок с пятнышками крови, что я дал вам первым. Подозреваю, что кровь это ваша. Так вот именно его вы сжимали в кулаке. Не знаю, произвольно или же нет. Возможно, в момент получения травмы, вы как раз читали и ваши пальцы на рефлексах сжались, и вы на время стали Глебом Сониным. Я взял на себя смелость, и нашел газету, что у вас в руках. Тпам полная статья. Вы можете ее прочитать.

Я прочитал и поднял на торжествующего Бельского удивленные глаза.

- Да, да, Глеб Александрович, именно так. Ваш разум нырнул в газету спасая вас от сумасшествия. Вам несказанно повезло. Несколько раз. первый, что у Сониных оказался сын вашего возраста и его тоже зовут Глеб. А второй, что тело ваше пострадало и впало в бессознательное состояние. Простите, я не имел в виду ничего такого. Однако если бы вы были в сознании вам пришлось бы очень тяжело. Вы действительно могли бы сойти с умаю, или умереть от отчаянья. А так, вы, как Сонин, пережили события, которые немного подкорректировали вас, как Волошина.

Конечно, вашему разуму было не очень комфортно с теми, кого он не знал, но мог бы, и он убрал их. Посадив Сониных в тюрьму. Потом он и вас отправил туда же, лишь для того чтобы изолировать от сестер Глеба Сонина.

Мир рухнул. Оба мира. В один я возвращаться не хотел, второй меня не привлекал тем, что накладывал множество обязанностей, связанных с титулом в том числе. С трудом, с помощью Инги, но я спровадил Бельского и выпросив лампу стал читать газету.

Однако прежде, я перечитал новость о Сониных. Сергей Сергеевич Сонин получил назначение в Швейцарию и срочно выехал туда вместе с супругой и старшим сыном Глебом. Две его дочери, вместе с гувернанткой отправятся следом сразу после Рождественских каникул.

Я попросил газету целиком. Он принес. И не одну. Я жадно читал новости о Сониных. Жалкие, ничтожные, мерзкие бумагомараки, чертовы очеркисты, желающие поднять продажи своих никчемных газетенок, выворачивали все с ног на голову, выставляя спешный отъезд Сониных чуть ли не предательством рода человеческого, продавшего не только Петербург, но и всю Россию темным. И даже совместное заявление церковной комиссии и Комитета не смогли остановить их. Писаки с удовольствием ныряли в грязное белье, стараясь найти там что-то совсем уж непристойное. Не вышло. Я знал своего отца, он был и есть человек не только слова, но и чести.

О моем другом отце такого не скажешь. Герцог Волошин был воплощением лени, чревоугодия, азарта и порочных связей. Какой-то негодяй, едва научившийся держать в руках перо, выдумал целую историю о связи батюшки с несовершеннолетней служанкой. И более того, приплел туда матушку. Прямо в постель к батюшке и служанке. Был там еще намек, что все Волошины замешаны в темных обрядах, но лишь намек. Рассказать об этом газета должна была в следующем номере. Но, там, на месте новой статьи красовалось опровержение вчерашней. А на следующий день газета вышла с заголовком, что была куплена столичным промышленником князем Еремеевым.

Я смял газету, лишь прочитав его фамилию. Запомнив вопрос, зачем Еремееву местечковая газетка, я вернулся к Сониным. Однако интерес к ним пропал и середины января их вообще перестали упоминать. Как и погибших Волошиных. Уехал, погибли, вычеркнуть и забыть.

Зато о Еремееве забыть не выйдет. Он был, везде и всюду, он успевал все. И закатывать балы, и открывать больницы для бедных, и ночлежки для бездомных. Он помогал ветеранам всех бесчисленных войн, он жертвовал деньги сиротам. Он строил заводы и рыл прямо возле них землянки, обещая рабочим, скорое строительство настоящего поселка.

Еремеев был везде. И с каждым его упоминанием я ненавидел его все больше. Не важно, кто я был, Глеб Сонин или Глеб Волошин, граф или герцог, я ненавидел Еремеева. Мы все, мы оба, ненавидели князя Еремеева.

Николай Николаевич приходил каждый день. Он подолгу разговаривал со мной, пытаясь убедить, что я никто иной, как герцог Глеб Александрович Волошин. Он не давил, не заставлял это признать, он приводил доводы, и спорить с ними было тяжело.

Я почти не помнил себя Глебом Сониным. Обрывки воспоминаний детства, образы людей, которых я видел единожды и вряд ли увижу когда-либо. События стерлись, остались лишь эмоции от них. И те странные, словно чужие. Я помнил имена, помнил, кому они принадлежат, но не мог вспомнить самих людей, как ни старался.

С Волошиным было проще. Он почти не покидал поместья, воспитываясь и обучаясь дома. Я помнил учителей, помнил родителей, которых ласково называл матушка и батюшка. Я знал расположение комнат дома, и, как бы это ни было отвратительно вспоминать, в деталях мог рассказать, как они умерли.

О Сониных я не мог сказать, даже как они жили.

Николай Николаевич говорил, что разум мой подстроил события так, чтобы не сойти с ума. Разум подменил известные мне факты, о Сониных, подмешал их в придуманную реальность, а затем выдал за правду. И я был склонен с ним согласиться.