Дмитрий Швец – Тьма на кончиках пальцев (страница 47)

Жевать же тухлую капусту сомнительное удовольствие.

А преследующие свои непонятные для меня цели темные предлагают шоколад. Они должны дать что-то веское, вкусное, желанное, иначе зачем они.

Я взглянул на Светлану Юрьевну. Она подняла голову к небу, и прищурившись смотрела как из темноты вылетают белые снежинки.

— Истинный темный? — спросил я. — Такой же, как сам Степа?

— Степа не истинный, — отозвалась Светлана после недолгого молчания. — Он был очень сильным магом, он был очень умным следователем. Он был очень хорошим человеком. Пока тьма не поработила его. Он никогда не был истинным. Он такой же как мы, он был лишь рабом тьмы. Ее инструментом. Но он отринул тьму. Не знаю, как, но отринул. Истинный темный рождается во тьме и с тьмой в сердце. Он не может отказаться от нее, он..., — она замолчала, вздохнула. — Я не знаю. Данилин объяснит тебе лучше.

Я сжал кулаки и зубы. Данилин! Опять Данилин! Да какого черта, все на Данилина? У меня столько вопросов, что у него жизни не хватит мне все рассказать, а, что Светлана, что Крестовский вместо того, чтобы хоть немного просветить, лишь больше запутывают.

Минуту я скрипел зубами и за их скрипом не услышал, как Светлана вновь начала говорить.

— Простите, Светлана Юрьевна, простите, — замахал я руками, привлекая ее внимание. — Не могли бы повторить, то, что говорили. Я задумался.

Она на мгновение замолчала, взглянула на меня полными слез глазами, кивнула и заговорила вновь, ловя кончиком носа снежинки.

— Когда гибнет темный, Тьма, что была в нем выплескивается наружу. Она будет искать нового хозяина, человека в которого можно влиться, даже без его воли. Но сил у нее немного и всего через несколько часов разум и желание жить умрут в ней, и она станет частью той, из которой ты делал пауков. Ты приблизился к телу, ты показал ей, что тьма в тебе есть. Она захотела тебя. Она захотела к тебе. И едва не захватила тебя.

— А что было бы, если бы захватила?

— Кто знает, но скорей всего ты бы стал одной из очень темных личностей, — она непроизвольно истерически хихикнула.

— Это как? — спросил я.

— Данилин расскажет.

На этот раз я скрипеть зубами не стал, выругался в голос. Светлана Юрьевна опустила на меня глаза, и взгляд ее явно говорил, что подобным выражениям она меня не учила.

— Хорошо, допустим Степу убил истинный темный, кто бы он ни был. Но он сам куда делся? Почему не собрал и не впитал силу и тьму Степы, ему то она вреда бы не причинила? И что он забрал у Степы?

Я рассказал ей в какой позе лежал Степан, как были вывернуты у него руки и что было с его пальцами. Я немного увлекся и от Степы перешел к рассказу о виденных мной тенях. Она слушала молча, лишь изредка оглядываясь на окружающий нас лес. Я не сразу понял, что она там высматривала, а когда понял сел на снег.

— Крестовский, — тихо прошептал я.

— Он специально послал нас сюда, — выдохнула она. — Он позволил мне его найти. Именно мне, — она не весело рассмеялась и в смехе ее проскользнули истерические нотки.

— Волчок! — я развернулся к месту, где видел его последний раз, но никакого Волчка там не было.

Глава 28

Она пыталась меня остановить. Она звала меня, кричала мне в след. Но я ее не слушал. Я слышал голос ее, но слов разобрать не мог. Или не хотел. Я со всех ног несся к дому. Напрямик через лес и сугробы. Проваливаясь по пояс, цепляясь одеждой за ветки, царапаясь и рискуя остаться без глаз, я бежал так быстро, как только мог.

Крестовский. Крестовский должен за все ответить. За пособничество темным. За вовлечение в это мальчишек. За свои странные издевательские тренировки. Зато, что притворялся хорошим человеком, будучи предателем рода человеческого. Ну, и за убийство двух человек, конечно.

Я потерял варежки. Одну зацепившись за ветку, вторую скатываясь с небольшого холмика. Где-то в лесу осталась и шапка, но понял я это лишь когда холодный ветер хлестнул по затылку. Штаны порваны в нескольких местах, в валенках плещется вода, тулуп лишился почти всех пуговиц и холод нырнул под одежду. Но я не обращал на это внимания. Я продолжал бежать.

Крестовский гад! Интересно, как давно он это планировал. Наверняка ведь думал, как продаться темным с наибольшей для себя выгодой. Не знаю какая выгода в убийстве девочки-простолюдинки и безумного бывшего мага. Пусть и отринувшего тьму темного.

Я провалился в яму, едва не надел себя на торчащий из земли, словно специально заточенный осиновый ствол. Повезло. Разминулся с ним лишь на ноготь. Но кожу на щеке он мне царапнул. И снова внимания я на это не обратил. Выбрался из ямы и, тратя последние силы, побежал к поместью.

Я бежал и пытался придумать для Крестовского казнь пострашней. Я перебирал в голове все, что знал о пытках и не находил ни одной что хоть отдаленно могла бы стать достаточным для него наказанием. Мне казалось, что даже если его живым пропустить через жернова и смолоть в муку и этого будет мало. Мне хотелось найти что-то от чего боль его будет не только физической, но и душевной. Если у этой скотины вообще есть душа.

Дом темным пятном выступил из леса, деревья расступились, пропуская меня и я вывалился на расчищенную площадку, где мы с клопами дружески мутузили друг друга.

Я поднялся, встал уперев ладони в колени, заглатывая воздух, пытаясь восстановить дыхание. Получалось так себе. Сердце хотело пробить ребра, а легкие горели огнем и не желали вдыхать ледяной воздух.

Холодно. Мне кажется, или действительно стало холодно?

Я поднял взгляд на дом и лишь сейчас три недели спустя осознал, что захожу в него с черного хода. Крыльцо массивное, но развернуто к лесу, и он начинается сразу за забором, в двадцати шагах от крыльца. Когда же меня привез Степа, мне пришлось идти по дорожке шагов пятьдесят... Степа... Крестовский! Тварь!

Я бросился к дому, не замечая, что с левой ноги слетел валенок. Порыв ледяного ветра заставил меня остановиться. Нет, я не передумал и воздать Крестовскому за деяния его еще хотел, но холодный ветер, встретивший меня едва я ступил внутрь двора остановил меня. он был настолько силен, что мне приходилось проталкиваться через него.

Я падал, вставал и снова падал. Скользко не было. Меня ронял ветер.

Он лишал возможности дышать, он промораживал тело до костей. Кожа на руках моих потрескалась и крохотные капельки крови выступили в ранках. А поднятые ветром снежинки, словно тысячи маленьких слепней впивались в нее.

В голове мелькнула мысль, что если я сейчас не доберусь до тепла, то руки мои будут не в состоянии удушить Крестовского. А он должен ответить за свои деяния. За все! За предательство, за издевательства, за убийства. И если убийство Степы я был готов ему простить, то жестокую смерть ни в чем не повинной девочки нет.

Я замер, это было не сложно, ветер не позволял сделать и шага, выталкивая меня за забор. Не мог я поверить, что Крестовский мог изнасиловать девочку. В роли убийцы я представлял его себе прекрасно, но насильник, Крестовский, нет, не верю. Вот кто-нибудь из клопов мог это сделать. Скажем, тот же Прошка.

Я оглянулся на лес. Черт побери, а ведь выстраивалась вполне себе возможная теория. Крестовский еще утром убивает Степу, затем сидит с нами, жрет пирожное, смеется, пока его подручный на кухне расправляется с Агнешкой. А кухарку почему не тронул. Почему он не убил кухарку. Как там ее, кажется Лиза.

Я сглотнул. Они специально так что ли? Дед Федор, слуга, которого все так и называли «дед Федор» как я своего деда. Ладно, маму Лизой я ни разу не называл, но совпадение так совпадение. А если еще они и родственниками окажутся, так будет вовсе весело.

Мысли о семье, о маме, о сестрах, об отце горячей волной прокатились по телу. Расслабили разум, вернули его в ту пору, когда все было хорошо, отправили туда, где все еще будет хорошо, и вернули к Агнешке. А ведь она тоже могла быть чьей-то сестрой.

Крестовский, гад! Убью!

Очередной раз упав, я не смог встать и пополз. Я видел крыльцо, вот оно, встань, пройди немного, лишь несколько шагов, и ты на крыльце. Там ветра меньше, там можно дотянуться до ручки, открыть дверь и провалиться в темноту дома. Там ветра нет совсем.

Темнота? Я поднял голову, взглянул на окна. Действительно, мне не показалось, не горит ни одно окно. Дом словно замер в ожидании чего-то. Или кого-то. Ты почти дождался, я уже здесь.

Я попытался стать и не смог, ветер не позволил. Тогда ломая ногти цепляясь за снег, замерзшими пальцами, обдирая в кровь кожу, я пополз к дому. Вот и крыльцо. Вот оно, только протянуть руку, схватиться за периллу, подтянуться, заползти наверх, добраться до двери, и там будет тепло.

Ветер бил, он хлестал, он не хотел, чтобы я дополз до дома, но я сумел. Я дотянулся до крыльца, вцепился непослушными пальцами в стойку. Ветер тут же стих, позволив мне не просто подняться на ноги, но и взойти на крыльцо.

Возле самой двери, я остановился, согнулся пополам, уперев руки в колени попытался отдышаться и оглянулся во двор. Снег лежал на земле, чистый, не тронутый, словно не рвал его ветер, словно не полз я по нему. Лишь валенок, одиноким серым пятном сиротливо лежал посреди двора. Я опустил глаза. Из штанин торчали грязные, покрытые листьями и пятнами носки портянок.