Дмитрий Швец – Тьма на кончиках пальцев (страница 4)

Вот и Вольдемар, вцепившись в гардину всеми четырьмя лапами, выгнув спину, подняв дыбом шерсть, с паникой в глазах, смотрел, как к нему медленно поднимается страшный, размером булавочную головку паук. Большего размера я сделать и не мог. Не удержал бы двоих, будь они чуть больше. Но и этого хватило.

- Браво, Глеб, — Анастасия Павловна пару раз хлопнула в ладоши. – Браво! Вы провели меня. Я думала тот, которого я раздавила ваш единственный, а вы можете уже двоих призвать.

- Я их и контролировать могу. Полностью.

- Боюсь, вы ошибаетесь. Никто не может контролировать Тьму. И игры с ней опасны. Глеб, вы наказали Вольдемара, я думаю, он всё понял, позвольте ему спуститься. Развейте ваше создание. И выслушайте моё предложение.

- Оно всё ещё в силе? – я утратил концентрацию, и паук резво рванул к коту. Вольдемар жалобно замяукал, шерсть его улеглась, он вжался в гардину, бросил на меня полный отчаянья взгляд. Я был готов поклясться, что он приготовился к смерти.

Я не люблю этого кота, но и смерти ему не желаю. Где там паук? Я накинул сеть и ничего, паук словно проскочил через невидимые путы. Он бежал вверх по шторе, семеня лапками, и становился больше с каждым шагом. Тело его менялось, лапки утолщались, на суставах появились наросты, на кончиках лап шипы. Тело удлинилось, вытянулось, обзавелось вторым брюшком наподобие осиного.

Я видел, как паук поглощал тьму. Он тянул её из пыльных углов, из открытой форточки, вытягивал из-за штор. И она вливалась в него, делая его всё сильнее, всё страшнее.

Наконец, мне удалось его поймать. Он жалобно завыл, впитанная им тьма рассы́палась и растворилась в воздухе. И паука я жалеть не стал, отправил следом за стихией.

Только повернувшись к Анастасии Павловне, только взглянув в её глаза, я понял, как мне самому было страшно. Я почувствовал, как бешено колотится сердце, как прилипла рубашка к вспотевшей спине. Я не мог объяснить и сам себе, что произошло. Как так случилось, что паук не просто вырвался у меня, а стал обретать силу? Почему он стал впитывать энергию в себя. Я ведь отпускал их и раньше. Я наблюдал, как они забавно бегают по стенам, как тычутся в преграды. Я даже драться их между собой заставлял. И никогда прежде такого не происходило.

- Ваши пауки — полезное умение, — кивнула Анастасия Павловна. – Особенно когда вы встретите в тёмном лесу рысь, но не думаю, что оно будет очень полезно в городе. Вам удалось напугать Вольдемара,

Она не заметила, что мы были на ноготь от катастрофы. Насколько была бы она масштабной, я не знаю, но вырвавшийся, начавший набирать силу сгусток тёмной энергии, мог натворить дел. Не самых приятных дел. Меня вновь бросило в пот.

- Вы что-то хотели предложить, — пересохшим от пережитых эмоций горлом, спросил я. – Мне интересно.

Глава 3

— Карты, — произнесла Анастасия Павловна, откладывая книгу в сторону. — Я говорю о картах, — она подалась вперёд, шаль соскользнула с её колен, упала на пол, но обычно фанатичная по отношению к порядку гувернантка не обратила на неё внимания. — Я могу и хочу научить вас карточным играм.

— Я умею, — поморщился я. Ожидания чего-то грандиозного рухнули, не оставив после себя даже пыли.

Я был не против научиться играм, это открывало определённые перспективы и в гимназии, и дома. А затем и по службе. Карты могли открыть двери, могли принести богатство и уважение. Могли помочь с полезными знакомствами. Но в целом я был разочарован.

К тому же слухов о том, что кто-то выиграл за карточным столом миллионы, я не слышал. Новости же, что тут и там проигрывали не только деньги и имения, но и собственные жизни были регулярно. Даже в газетах про особо выдающихся печатали. Вот в этой, например. Я нашёл очерк, раскрыл нужную страницу и, пробежав статью глазами, положил газету на стол и развернул её к Анастасии Павловне.

Сам же задумался. Это странно. В самом деле, странно. В статейке красочно описывалось, как поручик какого-то там лейб-гвардии полка, Сизов, проиграл в карточном доме месячное жалование. Захотел отыграться, но не смог, проиграл полугодовое. На этом не остановился и проиграл годовое. После пошли скаковая лошадь, борзые, драгоценности недавно покинувшей этот мир матери, коллекция оружия отца. Как итог, поручик Сизов проиграл всё. Всё до копейки, включая родовое имение и городскую квартиру.

Оставшись же, в прямом смысле слова без штанов, он вернулся домой, естественно, напился, пристрелил лошадь, поджог псарню. Из благородных побуждений, чтобы сестра его не жила в нищете и не опустилась до панели, застрелил и её. После чего пустил себе пулю в лоб.

И таких историй огромное количество. Каждую пятницу кто-то стреляется или прыгает из окна из-за карточных долгов. Но вот что странно: Если бы поручик Сизов, напротив, выиграл бы миллионы, где была бы статья об этом? Почему нет тех, кто выиграл. Почему мы знаем только неудачников. Притом в основном мёртвых неудачников.

— Что вас волнует? — Анастасия Павловна отложила газету. — Глеб Сергеевич, это все слабые люди. Да, есть, всегда были и всегда будут люди, что не могут остановиться, даже тогда, когда все знаки показывают, что остановиться надо. Даже тогда, когда ангел-хранитель кричит им в ухо. Успокойтесь, Глеб Сергеевич, вы не из их числа. Вы куда более сдержанный и более думающий молодой человек. Вам не грозит проиграть всё и убить свою сестру. Вы остановитесь. Вы почувствуете, когда стоит это сделать. И это работает не только в картах. Это пригодится вам и в жизни. Но придёт понимание, как это работает только через карты. Я научу вас. Научу всему, чему успею, за ваши каникулы.

— А взамен?

Она вздохнула, посмотрела на меня, подалась вперёд, не замечая, что рука её мнёт газету.

— Взамен? — переспросила Анастасия Павловна. — Взамен вы прекратите обращаться к тёмной стихии без особой необходимости.

— А разве месть за сестру не особая необходимость.

— Вольдемар лишь справил нужду в сапожки Натальи. Я признаю, что он был не прав и, что вся ответственность на мне, ведь это мой кот. Но он лишь кот и привлекать внимание к себе из-за глупого желания наказать неразумное, живущее инстинктами и странными привычками, животное, несколько неправильно. Комитет бдит.

— То есть вы научите меня играть в карты, научите блефовать, научите сдерживаться и чувствовать, когда стоит остановиться, а я обещаю вам не использовать тёмные стихии? — я прикинул варианты, что же по всему выходил не самый плохой расклад. О, я уже и карточными терминами сыплю. Я отказываюсь от того, что и так мне никакой особой радости не даёт. И отказываюсь только дома, ни одна гувернантка не сможет узнать, что я делаю в гимназии.

— Без особой необходимости, — произнесла Анастасия Павловна и разрушила мои хрустальные замки. Я-то уже представлял, как обыгрываю друзей и одноклассников.

— Вы, Глеб, не будете пользоваться тёмными стихиями и без особой необходимости. Это моё первое условие, примите его, и я буду вас учить.

— А второе? — подобного я не ожидал. Какие ещё условия? — И давайте сразу, третье есть?

— Нет, их только два.

— А узнать, прежде чем я дам ответ, что это за условие, можно?

— Конечно, — Анастасия Павловна улыбнулась. — Постарайтесь, чтобы о нашей учёбе не узнали ваши родители. Особенно ваш отец.

— Отец не должен узнать, что? — громыхнул от камина голос отца.

Спина моя моментально покрылась потом. Отец в гневе был страшён. Не в смысле непривлекателен, здесь другое. Каждое слово его падало камнем, придавливая грудь, сжимая сердце, говорил он в такие минуты мало, словно боялся раздавить собеседника. В такие минуты от отца исходила такая мощь, такая сила, что подламывались ноги.

Я поднял на него глаза, встретился взглядом. Несколько секунд он, нахмурившись, смотрел на меня, затем вздохнул и сдержанно улыбнулся.

— Так, о чём я не должен узнать? Анастасия Павловна, Глеб, решайте, кто из вас проболтается.

— Мы готовим вам сюрприз на Рождество. Я только что рассказала о нём Глебу. Согласитесь, Сергей Сергеевич, вы не должны знать о сюрпризе на Рождество.

— Сюрприз на Рождество, — глухим эхом повторил отец. — Хорошо. Глеб, я от тебя такого не ожидал. Я привык к женским секретам, постоянным шептанием по углам, бесконечным тайнам. И я совсем не ожидал, что, не успев переступить порог дома, ты окажешься, втянут во всё это.

Отец широко улыбнулся, погрозил мне пальцем. Но тут же посерьёзнел и погрустнел.

— Глеб, нам надо поговорить. Сейчас.

Он развернулся и направился к себе в кабинет. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

Отец пропустил меня в кабинет, сказал, чтобы я его ждал и ушёл. Я остался. Один в кабинете отца. Мне пятнадцать, и я никогда не был в кабинете отца один. Я медленно пошёл по кругу, разглядывая диковинные вещи, прикасаясь к ним, пока мой взгляд упал на двенадцать скоморохов, расположившихся на полке над креслом отца.

Я знал, что прикасаться к ним нельзя, но рассмотреть их я могу. Я обошёл стол, приблизился к ним, протянул руку и задел спинку кресла. Больше я о скоморохах не думал. Все мои мысли заняло кресло. Его кожа так приятно шуршит под пальцами, его подлокотники так заманчиво блестят, а исходящий от него запах замши и деревянного лака одурманивает, чарует. Я медленно опустился в кресло. Что это за ощущения! Просто фантастика. Я понимаю, почему отец проводит здесь почти всё время, что он дома. Нам достаётся лишь краткий ужин, да пара слов после ужина. Но теперь я хотя бы знаю, почему он здесь.