Дмитрий Швец – Тьма на кончиках пальцев (страница 23)

— Не вмешивайте моих родителей и сестер, — я вскочил, и тут же сел под его ледяным и очень злым взглядом.

— Я продолжу, — криво усмехнулся он. — Я не вмешиваю ваших родных. Это все время с успехом делаете вы, Глеб. Вы все время переживаете за них, волнуетесь, обвиняете себя. Как же, вы не смогли защитить сестер, а ваш отец арестован по вашей вине, что совсем недалеко от правды. Однако мне нет дела до вашей родни. Мне совершенно все равно, на ваши отношения, на то, что кто-то в чем-то виноват, кто-то что-то не сделал. Мне все равно. Мне жаль ваших сестер, и я действительно отдам распоряжение проверить, как они добрались до Зайцево, но помогать им не буду. Пока не буду. Есть вопрос приоритетов и ваши родные не попадают в число моих. Пока не попадают. Но это вы уже поняли. Мне нет дела до тех преступлений, что вменяют им, да и вам тоже. Мне нет дела, что вас держат в тюрьме. Но мне есть дело до вас. Мне нужны вы. Именно вы. Мне, и Российской Империи.

Я хмыкнул, ишь как загнул, ему, а уж потом империи. Но человека в шинели это ничуть не смутило.

— Нам нужны люди, которые помогут государству стать сильнее. Не тем, что сильны сами. Тем, что вы умеете собирать насекомых из тьмы…

- Я не уме…, - вскинулся я, но осекся, наткнувшись на его холодный, словно айсберг и острый, словно бритва взгляд.

-… не делает вас сильным магом, или чем-то сверх ценным для тьмы. Очередной послушник темных, не более. И то, только в том случае, если талант ваш закрепится. Но чем вы по-настоящему ценны, и ценны именно вы, это вашей фамилией. Сейчас, прямо в этот момент, вы, Глеб Сергеевич Сонин, очень важны для империи. Вы поможете стать государству сильнее. Однако есть силы, что не хотят нашего усиления. Они хотят, чтобы всех нас принесли в жертву темным. И я, как верный слуга империи, должен вас спрятать, чтобы такого не произошло. До поры до времени, но спрятать. И лучшего места, чем в заведении Светланы Юрьевны, нам не найти.

— Спрятать от кого? — прорычал я. – Что за байки вы мне здесь рассказываете? Темным обзываете, приписываете таланты, которых у меня нет, - при этих моих словах женщина прыснула, а мужчина сжал кулак. Сжал и разжал его снова. – говорите, что я ценен и собираетесь прятать. Вы сумасшедший? А, господин без имени?

— Светлана Юрьевна, будьте добры, подождите в коридоре еще несколько минут. Наш мальчик, наконец созрел для правильных вопросов.

Женщина поклонилась и вышла. Мужчина плотно закрыл двери, наклонился над столом и, глядя мне в глаза, прошипел.

— На вашу семью открыта охота. Кое-кто боится усиления вашего рода, пусть он и зависимый. Вашего отца устранили, вашу мать могут сгноить в Сибири, или даже расстрелять. И это будет хависеть от сговорчивости вашего отца, ваша мать инструмент давления на него. Вас обвинят в пособничестве темным, и отправят на плаху, или в Сибирь. И зависеть это будет от сговорчивости вашей матери. Вы, Глеб Сергеевич, инструмент давления на нее, а значит и на вашего отца. вы усомнились в моих умственных способностях, когда я вам рассказал, что сестры ваши отправились в Зайцево. Как вы правильно сказали за шесть сотен верст. Это риск, согласен, но я не хочу, чтобы они стали инструментом давления на вас. Я хочу спасти вас. Вас и ваш талант. Я знаю, что вы можете делать с тьмой. Вы еще пока не знаете, не понимаете его, не замечаете. Вы не осознаете этого, но ваш талант очень нужен Империи и Императору лично. И я хочу вас спасти.

— Да от кого спасти? — истерично хихикнул я. — Кто станет на меня охотится? Кому я сдался?

Вместо ответа, странный господин в шинели положил передо мной две бумаги и подвинул лампу так, чтобы я мог прочитать написанное на них. И я прочитал. А прочитав, медленно оплыл на стуле. Воздух стал колючим и горьким, в груди неприятно защемило, горло пересохло. Видимо, вся влага тела сейчас собралась в глазах и, как я ни старался, не смог ее удержать.

— Это сделка, — произнес человек в шинели. — Они лишь пытались спасти свою семью. Вы поступили бы так же, на их месте. И вы довели бы сделку до конца. И они ее доведут. Поверьте, Глеб, время уходит. Вас не зря засунули в такую дыру, что мне пришлось опуститься даже до угроз и обвинений, чтобы найти вас. И я не дам за вашу жизнь и сломанной копейки. Ни здесь, ни на свободе, у вас нет и возможности выжить. Вас устранят. Что будет с вашими сестрами? Не знаю, все будет зависеть от того, насколько ваши бывшие покровители на вас злы. Возможны разные варианты, но мне бы не хотелось тратить время на их перечисление. Шанс у вас один. И я вам его даю. Других возможностей нет. Либо вы едете со Светланой Юрьевной, либо вы не жилец. Решайте! Вы должны понимать, что они вас все равно достанут. Тюрьма это, каторга, или свобода, их влияния хватит, чтобы дотянуться до вас и в казематах императорского дворца.

— А если я поеду с вами их влияния не хватит, чтобы добраться до меня у Светланы, — я не произнес ее отчество умышлено и это никак не задело человека в шинели.

— Если они не будут знать, что это вы, то не хватит, — он хищно улыбнулся. — Я дам вам новое имя, новую жизнь. И я не буду скрывать, я хочу убить двух, а то и трех зайцев разом. Вы же получите возможность спасти свою семью, научиться кое-чему, чему в школах магов не учат. И если правильно всем распорядитесь, сможете уничтожить тех, кто хочет уничтожить вас. Так, что вы мне скажите? Они вас предали и уничтожили. Они заслуживают мести?

- Еремеевы заслуживают смерти! – прошипел я.

- Впредь обходитесь без имен. Особенно своих врагов, - расплылся в пугающей улыбке господин с шинели, сам так и оставшись без имени.

Глава 14

Это была лишь сделка.

Мою семью стерли в порошок всего лишь ради сделки. Точнее из-за сделки, которой никогда не должно было быть. И сделка та настолько секретна, что даже человек в серой шинели знал о ней всего две вещи: там напрямую замешаны темные, и мой отец был против. За что мы все и пострадали.

Даже интересно, что было бы не выступи отец против сделки, затеянной старшей семьей. Возможно, мы бы сейчас допивали переживший Новый Год, Рождественский пунш. Если бы он к этому времени не прокис.

Я вздрогнул. А сколько дней я собственно провел в тюрьме. По моим подсчетам бить меня начали на пятый день, то есть в первый год нового года и били дней еще дней пять, хотя может и больше. А, собственно, какая разница? Даже если сейчас конец зимы, что это меняет? Я никак не могу повлиять на то, что происходит. Я могу только доверится этому странному человеку и той женщине, которой он меня поручает.

Меня должны были успокоить слова человека в серой шинели, ведь получалось, что мои игры с темными стихиями не больше, чем баловство. Но то, как смотрел на меня человек, арестовавший моего отца, то, что я видел в его глазах, совсем не успокаивало. Мне казалось, что, не смотря на сделку, несмотря на то, что старшая семья бросила нас под поезд, вина за арест отца полностью на моих плечах

И все же человек в шинели прав, на месте сюзеренов я бы поступил точно так же. Выбрал бы семью победнее, потише, из тех, кто не слишком светится на балах и не замечен в близких связях с сильными мира сего. А выбрав, свалил бы на них все свои грехи, благо инструментов для этого достаточно. Да и вассалитет обязывает выполнять подчас не самые правильные, или же не совсем законные приказы старшей семьи. Ничего противозаконного, ничего такого, за что можно было бы угодить на каторгу. Ничего, что могло бы бросить тень на честь семьи. Большой семьи, той, что правит, не на нас. На нас плевать.

Но об этом я узнал только сейчас.

Переоборудованная в сани карета неспешно и плавно скользила по дороге. Возница мастер, или дорогу хорошо знает, или заклинание какое применил. Хотя последнее вряд ли, слишком дорого, а на благородного он не похож. Скорее уж он отшельник, только что вышедший к людям. Тулуп цвета какао, с лохматым белым воротником, в котором путалась такая же лохматая, и такая же белая борода. Густые брови, торчащие из-под высокой, меховой, надвинутой на глаза, шапки. Глаз не видно, они теряются где-то в хитросплетении волос лица и одежды. Как не видно и лица. Да и фигуру сидящего на облучке не разглядеть.

Возница повернулся к нам, когда мы вышли из здания, словно позволял себя рассмотреть, выставил вперед колено в полосатых ватных штанах. Выпятил грудь, гордо сверкнув расстегнутым воротом и белой нижней рубахой, мол, смотрите, мне не холодно совсем. Выставил напоказ ногу в лаптях, на шерстяной носок. Он даже хрюкнул, демонстрируя свое превосходство над нами и холодом. И вдруг сжался, словно уменьшился, медленно, все время, косясь в нашу сторону, отвернулся. Подхватил вожжи и сгорбился на облучке, все время, оглядываясь на человека в шинели.

Тот остановился у входа и недовольно смотрел на ссутулившегося возницу.

— Светлана, — произнес человек в шинели. — Это как понимать? — он кивнул на возницу.

— Холод. Три дня снегопада. Полное бездорожье. Степан лучший и, наверное, единственный, кто может проехать по такому.

— Степан? — криво усмехнулся человек в шинели. — Про его качества мне известно, но разве ж я тебя не предупреждал?

— Предупреждал, — ее плечи раздраженно дернулись. — Но иногда приходится игнорировать предупреждения. К тому же разве не ты торопил?