Дмитрий Швец – Тьма на кончиках пальцев (страница 16)

Я тут же вскочил, завел руки за спину и опустил голову.

— Простите, миледи, я не имел права вести себя подобным образом и прикасаться к вашей кровати, — пусть она и моя сестра, пусть она и еще мала, чтобы понимать, о чем я говорю, но есть этикет.

— Ах, благолодный лыцаль, вы так благолодны, — она приложила тыльную сторону ладони ко лбу и запрокинув голову, закатила глаза.

Я не удержался от смешка. Девочки всегда такие девочки и не важно сколько им лет. Откуда это милое, в отличии от Наташки, существо может знать, как ведут себя напыщенные девушки на балах? Анастасия Павловна могла рассказать, не понятно зачем, но могла. И Наташке могла подсказать, как меня изводить. Я прищурился и, давя улыбку, взглянул на Олю. Неужели у каждой из них есть своя Анастасия Павловна, что передает знания, накопленные сотнями поколений женщин.

— Вы так благолодны, — повторила Оленька и вывела меня из транса. — Но я лазлешаю вам присесть на клаешек кловати. Только на клаешек!

— На самый!

— На самый!

Но я разрешением не воспользовался. Я опустился на колено рядом с кроватью и желая продолжать играть в благородного рыцаря полез в карман. Оля посмотрела на меня, ее русые с легкой рыженой волосы, слегка кудрявясь спадали на плечи, ее вздернутый носик к чему-то принюхивался, ее глаза смотрели на меня с восторгом и обожанием. Она еще не благородная леди. Когда-нибудь станет ей, но не сейчас. Сейчас она всего лишь маленькая девочка. Моя маленькая сестренка.

— Оля, — я сел на краешек кровати, она снисходительно кивнула и гордо задрала подбородок. Я засмеялся. — Оля, — подавив смех, сказал я, — послушай, это очень серьезно. У меня для тебя кое-что есть.

— Что? — Оленька подалась вперед, с интересом глядя на мне в глаза.

— Вот, — я достал кулон и красное каменное сердце в серебряной оправе закачалось перед ее носиком.

Взгляд Оли прикипел к кулону. Ни форма цепочки, ни ее длина ее не интересовали, лишь камень в форме сердца с чем-то красным, пульсирующим внутри.

— Что это, — Оленька протянула руку, но отдернула не коснувшись. — Что это такое красивое? — она так засмотрелась, что впервые в жизни произнесла «р». Пусть едва рыча, но все же.

— Это амулет, — стараясь оставаться спокойным ответил я. — Он поможет тебе спать всю ночь. Мне обещали, что он не пустит к тебе кошмары.

— Кто? — Оля отодвинулась, сжалась, как перепуганный котенок. — Кто обещал?

— Один не самый приятный господин, но тебе нечего бояться...

— Глеб, я не хочу, чтобы ты во что-то влезал, — став совершенно серьезной, сложив руки на груди, она сейчас очень сильно походила на мать в состоянии медленно закипающего гнева. — Особенно из-за меня. Если тебе плидется делать что-то неплиятное, или не холошее, или плотивное целкви, или тебе самому, пожалуйста не надо! Лади меня! Пожалуйста, если задумаешь куда-то влезать, подумай обо мне. Вспомни, что у тебя есть я.

Я сглотнул. Попытался улыбнуться, но лишь скривился. Проклятые кошмары лишили детства и сказки мою маленькую сестренку! Ей всего четыре, а она уже рассуждает как взрослая, и манера ведения дел у нее, как у взрослой: чуть что шантаж, удар по совести, слезки в глазах. Такому невозможно противостоять, от такого невозможно отмахнуться, ты согласишься на все, лишь бы не видеть слезы в глазах небезразличной тебе женщины.

— Не беспокойся, мне ничего делать не придется, ни сейчас, ни потом. Это подарок. Более того, это подарок даже не того человека, что мне его дал. Он лишь передал его мне, чтобы я передал одной очень милой, умной и красивой девочке. Это подарок императора нашего, специально для тебя. Думаю, он принадлежал его старшей дочери.

Оленька минуту с недоверием смотрела на меня, изредка бросая на камень настороженные взгляды. Взгляды эти становились все длиннее, на меня она смотрела все реже, и взгляд ее все больше тускнел, на камень же она смотрела со все большим, все растущим интересом.

— Самой плинцессе, — прищурившись, наконец, спросила она. Я кивнул. — Ладно, махнула она ручкой, — так и быть, благолодный лыцаль, лазлешаю вам повесить мне импелатолский подалок. Но только, если вы его не уклали.

Она развернулась ко мне спиной, ловко, будто делала это каждый день, отбросила с шеи волосы и слегка наклонила голову. Я застегнул застежку, кулон скользнул под сорочку, но был пойман и зажат в кулачок.

— Теплый! — восхищенно сглотнув прошептала Оля. — Спасибо, Глеб! Спасибо! — она обняла меня, прижавшись всем телом.

Я улыбался, я прижимал ее к себе, я вдыхал ее запах. Раньше, еще совсем недавно и мама пахла так же. Я помню. Это ее запах. Тепло, добро, нежность, счастье, вот что было в этом запахе. Только сейчас он ушел. Мама больше не пахнет ничем таким. Она пахнет спокойствием, пожалуй, но счастья в ее запахе нет. Хотя, откуда мне знать, как пахнет счастье!

Я улыбнулся шире и крепче прижал Оленьку.

— Пожалуйста! — я погладил ее по голове. — И пусть тебе снятся только светлые сны. Пусть темные твари держатся от тебя подальше. Пусть..., — договорить я не успел, дверь Оленькиной комнаты распахнулась и внутрь влетела растрепанная Наташка.

Непричёсанная, в, сбившейся на бок, ночной сорочке, босая, без украшений, косметики, подчеркивающей ее фигуру одежды, и превосходства во взгляде, она выглядела как-то слишком обыкновенно. Не деревенская девка, конечно, но небогатая горожанка, что сейчас, накинет юбку, прямо поверх ночнушки, подпоясается и пойдет белье, стиранное на веревках развешивать.

Образ был настолько крепким, что я не удержался от улыбки, да и сам вид Наташки был забавным.

— Глеб, — выдохнула она, рухнув на колени. Несколько раз тяжело вздохнула, словно воздух не желал проходить в ее легкие. — Глеб, — начала она и я подхватил ее беспокойство, отодвинул Олю, поднялся.

— Что случилось, Наташа?

— Там, — все еще не в силах отдышаться она кивнула на дверь, — внизу, люди. Они сейчас арестуют отца.

Глава 10

Их было двое. Низенький небритый мужичонка, в грязных высоких армейских сапогах, толстых ватных штанах, кожаной куртке, с не застегнутыми верхними пуговицами из-под которой виднелась застиранная полосатая рубаха. Старую, уродливую кожаную кепку, с затертым едва не до дыр козырьком, он снять не потрудился, лишь немного сдвинув ее на затылок. Мужичонка нервно оглядывал гостиную, поминутно опуская руку к висящему в кобуре на поясе пистолету, и скалился, обнажая пожелтевшие от табака зубы.

И его полная противоположность. Высокий, в таких же армейских, но начищенных до блеска сапогах, в офицерской шинели без погон и прочих знаков отличия, в широких кавалерийских штанах, кителе, застегнутом под самый подбородок, чисто, до синевы, выбритый, причесанный. Без оружия и головного убора.

И если от первого за версту несло страхом и ощущением собственной значимости, то от второго исходила сила. Настоящая, какая идет от людей, четко знающих цену не только себе, но и всем окружающим. Его пронзительные зеленые, глаза впивались в человека, считывали его, словно обложку книги и за мгновение решали, что человек из себя представляет.

Именно второй и говорил с отцом. Точнее, разговоры уже кончились и еще не начались. Он стоял возле отца, позволяя тому ознакомиться с бумагами.

Отец читал никуда не спеша. Он успел переодеться, в свежую белую, выглаженную рубаху с накрахмаленным хрустящим воротником, атласную жилетку с крохотными карманами, из правого торчал уголок платочка, из левого золотая цепочка часов.

Я остановился на верхней ступеньке, поймал недовольный взгляд стоящей у стола и теребящей разложенные для пасьянса карты, Анастасии Павловны. Она смотрела на меня, опустив голову, сдвинув брови, словно говорила, что в происходящем виноват я.

— Господа! — я спустился на ступеньку ниже. — Что здесь происходит, господа?

— Глеб! — отец оторвался от бумаг, поднял на меня взгляд и едва заметно покачал головой. — Не вмешивайся, Глеб.

— Я лишь хочу понять, что происходит. Кто эти люди? И почему они пришли сюда с вооруженным конвоем? — я кивнул за окно, где с ноги на ногу переминались два замерзших солдата с винтовками за плечами.

— Что происходит? — передразнил меня небритый коротышка. — Батьку твоего срестовываем, — осклабился он. — Вот что происходит.

— Пахомов! — выдохнул военный и закрыл глаза, словно фамилия напарника вызывала у него сильнейшую головную боль.

— Да, Ваше Благородие!

— Заткнитесь, пожалуйста! — не открывая глаз, произнес военный.

— Так точно, Ваше Благородие! — кожаная куртка заскрипела, когда небритый вытянулся в струнку.

— А вы, — военный поднял на меня взгляд, тонкие губы его изобразили короткую улыбку и тут же сжались, — должно быть, Глеб Сергеевич? Сын Сергей Сергеевича?

— Именно так, — кивнул я. — С кем имею честь?

Военный открыл рот, чтобы ответить, но отец поднял руку и тот, кивнув, не произнес и звука. Медленно сложив бумаги и опустив, их отец повернулся ко мне.

— Глеб, прошу тебя, не встревай, — серьезно произнес отец, не сводя с меня взгляда. — Ты помнишь, о чем мы говорили вчера? — я кивнул. — Тогда прошу тебя, не вмешивайся во все это. Пусть все будет так, как должно быть. Они люди опытные разберутся, что к чему, и кто и в чем виноват. Главное помни, я не виноват ни в чем.

— Это правильно, — кивнул военный. — Послушайте вашего батюшку. Не стоит во все это вмешиваться. Мы разберемся. Поверьте, мы умеем разбираться. И вполне может статься, что батюшка ваш прав и в том, что он лично ни в чем не виноват и все обвинения с него будут сняты.