Дмитрий Шимохин – Наследник 5 (страница 12)

Нет. Слишком он был запятнан родством с предателями. За ним не пойдут, да и сам он от такой чести в обморок упадет.

Я перебрал в уме еще десяток имен.

Никого.

Пустота. Нет человека, на которого можно было бы положиться.

«Значит, придется пока держать всё самому, – с горечью подытожил я, когда служба подходила к концу. – Самому быть и властью, и законом, и тем, кого боятся, и тем, на кого надеются. Тяжелая шапка, но другой нет».

Дьякон провозгласил многолетие, и я, перекрестившись в последний раз, повернулся к выходу. Утро только начиналось, а тяжелые мысли уже давили на плечи.

В этом водовороте проблем я чувствовал себя капитаном корабля, который одновременно горит, тонет и подвергается абордажу.

Я махнул рукой своим людям, чтобы подвели Черныша. Хотелось скорее в седло и прочь отсюда.

– Княже, Андрей Владимирович! – окликнул меня хрипловатый, но твердый голос.

Я обернулся.

У коновязи, прислонившись здоровым плечом к деревянному столбу, стоял Петр Федорович Басманов.

Я мысленно чертыхнулся.

«Твою ж… Забыл. Совсем забыл про него».

Выглядел Басманов неважно: лицо серое, под глазами круги, рука на перевязи. Видно было, что каждый шаг дается ему с трудом, раны еще не затянулись. Но стоял он прямо, и взгляд у него был не просительный, а прямой и жесткий.

Я подошел к нему.

– Петр Федорович? Ты чего вскочил?

– Отлежался уже, – скривился он, пытаясь поправить перевязь. – Негоже бока пролеживать. Да и судьбу свою знать хочу.

Он посмотрел на меня в упор.

– Дозволь слово молвить, князь. Не гони. Знаю, многие сейчас на меня косятся, шепчутся за спиной. Но я воевода и дело свое знаю туго. Я еще пригожусь.

Я смотрел на него и взвешивал. Талантлив? Безусловно. Харизма бешеная, стрельцы его любят. Но был и червячок сомнения…

– Знаю, что пригодишься, – медленно сказал я. – Только вот дума одна меня гложет, Петр. И пока я ответа не получу, веры тебе не будет.

Басманов напрягся, но взгляда не отвел.

– Спрашивай.

– Ты ведь Годуновым крест целовал. Был любимцем царя Бориса. А ты взял и под Кромами на сторону Дмитрия переметнулся, ворота открыл. Почему?

Я подошел вплотную, понизив голос.

– Продался? Или испугался?

Басманов вспыхнул. Здоровой рукой он так сжал край кафтана, что побелели пальцы. В глазах полыхнула застарелая, злая обида.

– Не продался я, князь! И не испугался! – выдохнул он. – Обида меня жгла!

– Какая обида? – всмотрелся я в его лицо.

– А такая! – его голос задрожал от ярости. – Я кровь лил, полки в кулаке держал, победы добывал! А кого они приблизили? Кого над нами, поставили? Вельяминовых! Худородных выскочек!

Он сплюнул на землю, не сдержавшись.

– А почему? За какие заслуги? Да потому только, что он на дочке женился Годуновых! В родстве дело, а не в службе! Меня, Басманова, под лавку загнали ради родни своей гнилой! Местничество мое попрали, честь рода в грязь втоптали. Не мог я стерпеть, чтобы мною, эти ничтожества помыкали. Вот и пошел против! За честь пошел!

Он замолчал, тяжело дыша.

Я кивнул. Это было честно. И это было понятно. Тут честь рода и место за столом были важнее жизни. Он предал не ради денег, а ради уязвленного самолюбия.

– Понимаю, – сказал я ровно. – Обида – советчик злой, но сильный.

– Так что, князь? – он с надеждой глянул на меня. – Нужен я тебе?

– Нужен, – решил я. Разбрасываться такими кадрами сейчас было глупо. – Выздоравливай, а я подумаю где тебе место найти.

Басманов просветлел лицом и попытался поклониться, но поморщился от боли.

– Благодарствую, князь! Не пожалеешь!

Я вскочил в седло, кивнул ему на прощание и тронул коня.

«Не пожалею, – думал я, выезжая из Кремля. – Но помнить буду: предал раз из-за обиды – предаст и снова, если решит, что его обделили. Держать на коротком поводке. И спиной никогда не поворачиваться».

Солнце еще только набирало силу, разгоняя утреннюю прохладу, когда мы выехали из Кремля.

Матвей Волынский, ехал чуть впереди нашей процессии, показывая дорогу. Мы переправились через Москву-реку и углубились в Замоскворечье, в Наливки – сердце стрелецких поселений.

Наша процессия выглядела внушительно, но деловито: я на Черныше, за мной – помятый бессонной ночью, но собранный Власьев, охрана и, главное, три подводы, тяжело груженные сундуками. Колеса скрипели, и этот скрип был лучшей музыкой для ушей собравшихся.

А народу собралось – море. Волынский постарался на славу. Вся площадь перед съезжей избой была забита людьми. Стрельцы стояли строем, по сотням, в цветных кафтанах. Бердыши начищены так, что глаза резало от блеска.

Но праздника не чувствовалось.

Над площадью висела тяжелая, напряженная тишина. Тысячи глаз смотрели на меня исподлобья, с недоверием. Они ждали подвоха. Ждали, что сейчас выйдет дьяк и начнет читать грамоту о том, что «казна пуста, но вы держитесь», или что заплатят «потом».

Я спешился в центре круга. Власьев, суетясь, тут же приказал открыть сундуки. Откинутые крышки ударились о бока, и на солнце тускло блеснули ряды плотно набитых кожаных и холщовых кошелей, которые дьяки фасовали всю ночь.

По толпе прошел вздох.

Я вышел вперед, оглядывая эти суровые, бородатые лица. Говорить долго я не собирался.

– Православные! – мой голос разнесся над площадью, разрезая тишину. – Я много болтать не умею. Мы многое прошли, остановили вора, разбили воровских казаков. И те кто это сделал достойны награды.

Я кивнул Власьеву.

Дьяки и подьячие, начали выкрикивать имена, и к нам тут же поспешили люди.

Но я не остался стоять истуканом. Я взял несколько увесистых мешочков и сам пошел вдоль первого ряда.

– Держи, – я вложил кошель в широкую ладонь знакомого мне сотника по походу. – Честно заработано.

– Держи, брат, – протянул другому.

Стрельцы принимали деньги, взвешивали их на руке, слышали звон, и лед в их глазах таял.

Но главное было впереди.

Чуть в стороне, особняком, стояла группа женщин в черных платках и темных летниках. Вдовы и матери тех, кто не вернулся из похода. Рядом жались испуганные дети.

Я направился к ним. Гул за спиной стих. Стрельцы расступались, пропуская меня, и в этой тишине было больше уважения, чем в любом крике.

Я подошел к первой женщине – молодой еще бабе, с красными от слез глазами. Взял из рук подбежавшего дьяка особый, тяжелый кошель – там было пять рублей. Огромные деньги, цена новой избы или коровы с приплодом.

– Как звали мужа? – тихо спросил я.

– Иваном… – всхлипнула она.

– Добрый был воин, – я вложил деньги в ее дрожащие руки и накрыл их своей ладонью. – Не вернешь мужа серебром, знаю. Ничем не вернешь. Но знай, мать: князь помнит и земля православная помнит. И нужды вы знать не будете.

Я переходил от одной к другой. Вручал деньги, находил для каждой слово утешения, гладил по головам вихрастых мальчишек. Ком стоял в горле, когда я смотрел на них.