Дмитрий Шимохин – Наследник 4 (страница 8)

Я присмотрелся. И впрямь, лицо рябого показалось мне смутно знакомым – кажется, я видел его среди челяди у Шуйского. А чернявый… Да, что-то знакомое было и в нем.

– Голицыны… – пробормотал я. – Значит, не только Шуйские. Все они заодно. И решили меня убрать руками вот этих псов да обманутых.

Я посмотрел на дымы, поднимающиеся над Москвой, прислушался к далекому гулу продолжающегося бунта. Идти сейчас к Кремлю, оставляя здесь этих пленных и не зная точной обстановки, было бы безрассудно.

– Затащить их во двор! – приказал я. – Допросить с пристрастием. Узнать все: кто послал, какой был приказ, что еще замышляют.

– Елисей, отправь людей к деду, Поздею, Агапке, к Одоевским и Хованским, Волынским пусть скажут, что в Москве беспорядки и бунт. Князь Старицкий к царю на выручку идет, и если они со мной, то я их жду на подворье. Только пусть поспешают. Ждать долго невмочно.

– Исполню, княже, – кивнул Елисей, и четверо запрыгнули в седла и помчались.

– Остальным – убрать убитых с улицы, раненым помочь, ворота укрепить. Мы пока остаемся здесь.

Мне оставалось только ждать, пока придут остальные и привезут вести с ворот кремлевских, проехал ли туда Шуйский или еще нет. Главное, не опоздать.

Время шло, минуты тянулись. Двор моего подворья гудел, как растревоженный улей.

Прибыл мой полк вместе с дядей и дедом. Приехал князь Одоевский с двумя десятками дворни, обряженной в тигеляи. Запыхавшись, подоспел князь Иван Хованский со своими людьми – тоже два десятка сабель и Агапка со своим десятком жильцов – лица у всех были мрачные, но решительные. Последними прибыли Волынские – степенный Матвей Григорьевич с двумя сыновьями, Иванами Большим и Меньшим, но людей с ними было всего пятеро. Видимо, не все решились или успели собраться.

Пленных после допроса крепко заперли в погребе под усиленной охраной. Двор очистили от тел, раненых перенесли в избы, ворота снова заперли и укрепили. Но расслабляться было некогда. Я собрал всех старших: дядю Олега, деда Савелия, Поздеева, Одоевского, Хованского, Агапку, Матвея Волынского – у себя в горнице. Мои десятники и сыновья Волынского остались ждать распоряжений снаружи.

В горнице было тесно и душно. За окном не умолкал гул набата и далекие крики. Все смотрели на меня, ожидая решения.

– Итак, бояре, воеводы, люди добрые, – начал я, обводя всех взглядом. – Вести у нас скудные, но происходит страшноей. Москва охвачена бунтом. По слову Шуйских народ поднялся ляхов бить да царя спасать. Пленные же наши показали, что Шуйские, Голицыны, Татищевы и иже с ними сами этот бунт и затеяли, дабы ляхов извести, а заодно, может, и царя. На меня же толпу натравили, чтобы я им не мешался.

– Предатели! – глухо прорычал Хованский, сжимая кулаки. Он был известен своей прямой натурой и нелюбовью к Шуйским.

– Что с царем Дмитрием – неведомо, – продолжил я. – Что думаете делать?

Наступила тишина. Первым заговорил Поздей, потирая рукоять сабли.

– Коли царь еще жив – идти на выручку надо, княже. Долг наш. Разбить изменников, пока они верх не взяли. Силы у нас теперь есть, пусть и невеликие. Внезапным ударом можем смять их.

– А коли мертв? – возразил степенный Матвей Волынский. – Коли Шуйский уже взял верх? Тогда идти в Кремль – самим в ловушку лезть. Нас там всех и положат. Может, лучше переждать здесь? Поглядеть, чья возьмет?

– Переждать?! – возмутился Одоевский. – Пока изменники трон захватывают? Да как можно?! Идти надо! Мертв царь или жив – идти и бить предателей!

– Горяч ты, князь Юрий, – покачал головой дед. – Прав Поздей – коли жив царь, идти надо. Прав и Волынский – коли мертв, идти в Кремль – погибель верная. А мы не знаем, как там дело обернулось.

– А толпа эта? – вмешался Агапка. – Вы супротив бояр идти хотите, а народ-то за них! Они ж кричат: «Ляхов бей, царя спасай!» Как мы супротив них пойдем? Нас свои же и побьют.

– Толпа обманута, – сказал я. – Но ты прав, Агапка. Идти против толпы сейчас – гиблое дело. И ждать здесь – тоже не выход. Шуйские про нас не забудут. Как только с Кремлем разберутся – придут сюда со всеми силами.

– Так что же делать, Андрей? – спросил дядя Олег, до этого молча слушавший. – Прикажи – мы исполним.

Я снова обвел взглядом собравшихся. Их лица выражали разное – решимость, сомнение, гнев, тревогу. Но все они ждали моего слова. Ответственность за их жизни, за исход этого дня лежала на мне.

– Мы пойдем в Кремль, – сказал я твердо. Все взгляды устремились на меня. – Но не сейчас и не с боем против всех. Мы пойдем под тем же кличем, что и Шуйские: «За царя Дмитрия!».

– Но зачем, княже? – удивился Хованский. – Если царь мертв, а Шуйские – предатели?

– Если царь мертв – мы это увидим. И тогда… тогда будет видно, что делать. Может, придется с Шуйскими говорить, а может, и против них идти, коли сила будет. А если царь жив? Если он еще держится? Тогда мы явимся как его верные слуги, как подмога. Наш клич собьет с толку и толпу, и самих заговорщиков. Они не посмеют открыто напасть на тех, кто идет «за царя». Это даст нам время осмотреться, понять, что происходит, и, возможно, мы решим, кто будет на троне. К тому же наш долг – быть при государе в лихую годину, мы ему крест целовали.

Я посмотрел на Поздеея, Одоевского, Хованского, Волынского, Агапку, Олега и деда Прохора.

– Это опасный путь. Почти такой же опасный, как и сидеть здесь. Но он дает нам хоть какой-то шанс действовать, а не ждать, пока нас придут резать нас, как овец. Кто со мной?

Мужчины переглянулись. План был дерзкий, рискованный, но это лучше, чем бездействие или слепая атака.

– Мы с тобой, княже, – первым сказал Поздей.

– С тобой! – поддержали Одоевский и Хованский.

– Веди, – кивнул Агапка.

– Будь по-твоему, племянник, – вздохнул Волынский. Дед Прохоро и дядя Олег молча кивнули.

– Тогда готовиться! – Я поднялся. – Сотня и люди Одоевского – впереди. Мы с Олегом, Савелием и моими сторожами – в центре. Хованский, Волынский, Агапка, прикрываете тыл. Двигаемся быстро, но плотно. На крики не отвечать, в мелкие стычки не ввязываться. Наша цель – Кремль, Спасские ворота! По коням!

И наша небольшая, но отчаянная рать двинулась из ворот подворья – навстречу неизвестности, бушующему хаосу и своей судьбе в сердце охваченной мятежом Москвы.

– За царя Дмитрия! – ревел Поздей, возглавляя авангард.

– За царя! – подхватывали мы в центре.

– За царя! – гулко отдавалось в арьергарде, где шли Хованский, Волынские и Агапка со своими людьми.

Мы двигались быстро, плотной колонной, стараясь не растягиваться. Улицы были завалены мусором, где-то валялись брошенные вещи, виднелись следы крови. Воздух был пропитан дымом и гарью – горели дворы, где жили поляки. То тут, то там попадались их трупы, растерзанные толпой. Те же, кто встречался нам на пути, заслышав наш клич «За царя!», шарахались в стороны, испуганно или недоуменно глядя нам вслед. Лишь изредка из подворотни раздавался враждебный выкрик или летел камень, но вступать в бой с нашим внушительным и организованным отрядом никто не решался.

Путь к Кремлю был недолог, но казался вечностью. Наконец впереди показались башни и стены древней крепости. Спасские ворота были открыты настежь, но охранялись усиленным караулом стрельцов. Увидев наш отряд, они заколебались, но, услышав знакомый клич «За царя Дмитрия!» и признав меня, тысяцкого пропустили без возражений, лишь провожая тревожными взглядами.

Внутри Кремля царил хаос, но иного рода, чем на улицах города. Здесь толпились растерянные придворные, лежали тела убитых – в основном поляков из царской охраны и свиты Мнишека, но были и русские. Следы недавнего боя были повсюду. Гул голосов, лязг оружия, тревожные крики эхом разносились по площади.

– К палатам! Живо! – скомандовал я, направляя коня к видневшимся впереди царским палатам.

Чем ближе мы подъезжали, тем яснее становилась картина. Перед входом в палаты на площади застыли в нерешительности две сотни стрельцов. Они были при оружии, но явно не понимали, что происходит и чьи приказы выполнять. Их командиры либо были убиты, либо перешли на сторону заговорщиков.

Рядом с ними плотным кольцом стояли вооруженные люди – боярские дети, дворяне, челядь – это был отряд Шуйских и их союзников. Они держали оборону, не подпуская никого ко входу. И у их ног, на земле, залитой кровью, лежал… царь Дмитрий.

Он был еще жив, но тяжело ранен – голова разбита, одежда разорвана и пропитана кровью, лицо искажено болью и, кажется, ужасом, а еще нога вывернута в иную сторону. Рядом с ним валялась сабля. Верные телохранители-иноземцы, пытавшиеся его защитить, лежали мертвые.

А над всей этой сценой, словно победитель, стоял князь Василий Иванович Шуйский. Рядом с ним – его братья, Дмитрий и Иван Пуговка, а также Голицыны, Татищев и другие знатные заговорщики. Лицо Василия Ивановича было спокойным, почти бесстрастным, но в глазах горел холодный огонь торжества.

Наш отряд остановился как вкопанный.

Шуйский медленно повернул голову в нашу сторону. Увидев меня во главе прибывшего отряда, он не выказал ни удивления, ни страха. На его губах появилась ледяная, презрительная усмешка.

– А, и Андрюшка! – выплюнул он с презрением. – Явился, не запылился! – произнес он громко, так, чтобы слышали и стрельцы, и его люди, и мои воины. – Вот и еще один воренок подъехал. К своему дружку спешил? Да опоздал малость.