Дмитрий Шимохин – Хозяин Амура (страница 8)

Быстро купив несколько мешков муки, баранью тушу и кирпич чая, мы поспешили покинуть рынок.

На четвертый день пути мы вышли в долину, красота которой показалась нам почти нереальной. Словно сам бог, сотворив мир, оставил этот уголок лично для себя. Голубое, безмятежное небо, отвесные скалы, увитые виноградными лозами с багровыми, прозрачными на солнце листьями, тихая, фиолетовая в вечерних лучах солнца река. Казалось, здесь нельзя было убивать. Нельзя было ненавидеть. Можно было только жить, дышать и радоваться.

Прямо посреди этой идиллии, у самой реки, стояла небольшая китайская деревня – фанз тридцать, не больше. Она выглядела такой мирной и гостеприимной, что решение пришло само собой.

– Становимся здесь, – сказал я. – Хватит ночевать в поле, как волки.

Жители, никогда не видевшие здесь европейцев, встретили нас сначала с опаской, но наше мирное поведение и несколько серебряных монет быстро растопили лед. Староста, благородный седоусый старик, поклонившись, указал нам на лучшую фанзу.

– Мы думали, хунхузы, – признался он через Ичигена.

– Мы не хунхузы, – ответил я. – Они здесь бывают?

– О! – В этом коротком вскрике была вся боль и покорность его народа. Он рассказал, что хунхузы здесь – полные хозяева, требующие всего, что им заблагорассудится. Но сейчас их не было. Уже неделю. Они ушли куда-то в горы, на Пектусан.

– Так что, безопасно от хунхузов? – спросил я.

– Теперь вполне, господин.

– Ну, тогда караул сегодня нанайский. А все остальные – ешьте, пейте и спать.

Какое же это было наслаждение – после нескольких ночей под открытым небом снова оказаться в тепле, раздеться, вытянуться на широком, протопленном кане. Я лежал, убаюканный тихими звуками мирной деревни и сытной усталостью, и провалился в сон так глубоко, как, казалось, еще никогда в жизни.

Пробуждение мое было чудовищным.

Страшный грохот и треск, от которого задрожали стены, вырвал меня из сна. Я открыл глаза в кромешной тьме, не понимая, что происходит. С потолка что-то сыпалось – глиняная штукатурка. И тут же ночь разорвал новый звук. Залп. Частый, трескучий, злой. Пули с жужжанием, похожим на разъяренный рой, впивались в стены фанзы, выбивая щепки. И опять залпы: то трескучие, то глухие – бум… бум…

Я скатился с кана на пол за мгновение до того, как окно, затянутое бумагой, взорвалось огненным цветком. Что-то горящее, похожее на глиняный горшок, влетело в комнату и, ударившись об пол, расплескало вокруг себя море огня.

Снаружи, перекрывая треск пожара и стрельбу, раздался дикий, торжествующий вой.

Глава 5

Хунхузы?! Где штуцер?! Где револьвер?

Новая серия выстрелов и сухой треск бумаги в окнах подсказали – нет, враг все еще снаружи.

Тьма стояла непроглядная. Зажечь лампу – означало выставить себя как мишень, хотя они и так прекрасно знали, где мы.

Револьвер наконец нашелся – как и положено, под подушкой. Стоило ощутить в руках его холодный металл, сразу же вернулось спокойствие. Та-ак. Сначала надо окончательно проснуться, черт побери. А потом убить их – да и вся недолга!

– Левицкий, ты жив? – не своим голосом спросонья прохрипел я.

– Да, Серж. Свое ружье ищу… нашел! – донесся его тихий, напряженный голос.

– Огня не зажигайте. Штуцер, револьвер – при тебе?

– При мне.

Рядом послышался сдавленный шорох.

– Кто здесь?

– Парамон тута, – отозвался он. Голос его был спокоен, будто речь шла о починке сбруи. – Все здеся. А вот Сенька Беседин не откликается… молчит. Хозяина фанзы, похоже, убили. Остальные китайцы разбежались, походу.

Снаружи вновь грохнул залп.

– К стенам! По бокам от двери! – приказал я.

Ползком, стараясь не шуметь, удалось добраться до выхода и прижаться к стене слева. Справа тенью пристроился Левицкий. Осторожным движением пальца в промасленной бумаге дверного проема была проделана щель для обзора. Снаружи не видно было ни зги. Залпы гремели почти беспрерывно, но, судя по звуку, били в основном по задней, глинобитной стене фанзы – она держала удар. Здесь же, у входа, лишь злобно жужжали шальные пули. Время от времени в соломенной крыше над головой что-то вспыхивало тусклым светом, и сухая солома принималась тлеть.

– Сколько же их там? – прошептал корнет, поводя взглядом.

– Судя по ору ихнему – там орда целая, не меньше двух сотен сабель, – сокрушенно вздохнул Парамон.

Чиркнувшая спичка на одно мгновение выхватила из мрака циферблат. Половина пятого.

– Скоро рассвет. Нужно лишь дотянуть до света, чтобы видеть, куда стрелять.

Еще один быстрый взгляд во двор сквозь щель позволил заметить приближающиеся к крыльцу тени.

– Нельзя ждать! Коли они с этой стороны зайдут да по окнам бить станут – крышка нам, – донесся голос Парамона.

Он был прав. По какой-то неведомой причине вся их орава сгрудилась у задней стены, пока оставляя вход почти без внимания.

– Хватит отсиживаться, – принял я решение. – Ударим, пока не опомнились. У кого револьверы – за мной. Прочие – огнем из окон!

Дверь с треском распахнулась настежь. Двор был залит неверным, пульсирующим светом разгоравшегося огня, бросавшим на стены дергающиеся, чудовищные тени. Пятеро хунхузов, как раз тащивших к задней части дома охапку дымящейся соломы, на миг замерли от неожиданности. Эта секунда стала для них последней.

Грянули револьверы. Грохот в замкнутом пространстве двора оглушал. Взгляд выхватил Левицкого: без тени страха, почти в упор он разряжал револьвер в лицо ближайшему бандиту. Вспышка, и голова хунхуза мотнулась назад. Пока тот падал, Левицкий хладнокровно, как на дуэли, уже целился в следующего.

Рядом раздался истошный, почти бабий визг Сяо Ма – из темноты, обогнув Левицкого, на него с ревом несся бородач с кривым тесаком-дао. Помочь ему не было никакой возможности. Но в тот же миг между ними выросла темная тень. Ичиген, двигаясь с нечеловеческой, змеиной скоростью, нанаец нанес короткий, рубящий удар своим охотничьим тесаком. Лезвие с влажным хрустом вошло в шею бородача по самую рукоять.

Но другой уже замахивался копьем на самого Ичигена.

– Сзади! – заорал я.

Второй нанаец, Баоса, не раздумывая, ткнул хунхуза своим длинным копьем – коротким, выверенным движением, должно быть, знакомым охотнику с детства. В ночи раздался дикий вопль: наконечник вошел врагу под ребра. Но крики хунхуза тут же потонули в грохоте выстрелов: Левицкий пристрелил еще одного, пытавшегося скрыться за углом.

Двор превратился в сущий ад – крики, выстрелы, стоны, скрежет стали. Рядом со мной рубился старый Парамон. Разрядив до конца свой револьвер, он выхватил шашку. Сталь засвистела в его руке, рассекая воздух и плоть. Этим можно было залюбоваться: старый казак двигался легко, по-молодому, выписывая клинком смертоносные круги, нанося стремительные, хлесткие удары.

Уцелевшие хунхузы, видя, что их передовой отряд уничтожен, не выдержали. Один из них что-то отчаянно прокричал, и они, дав прощальный беспорядочный залп в нашу сторону, как ночные призраки, растворились в темноте за деревьями. Мы остались одни.

Едва последний хунхуз скрылся с глаз, я опустился на землю, тяжело дыша и торопливо перезаряжая «Лефоше». Нужно было собрать людей и организовать оборону – вдруг эти твари снова полезут? На несколько мгновений воцарилась тишина, нарушаемая лишь ржанием раненой лошади, негромким треском, будто от разгоравшегося где-то огня, и чьим-то тихим стоном.

– Все живы? – прохрипел я в темноту. – Отзовись, кто может!

– Я здесь! – тут же отозвался Левицкий.

– И я, – глухо пробасил Парамон.

Послышались и остальные голоса моих каторжан, нанайцев. Но одного голоса не было.

– Беседин? Сенька?!

Молчание.

Тут из темноты вынырнула тень, и я едва не выстрелил.

– Я тут, командир, – испуганно прошептал Беседин.

– Где тебя черти носили?!

– Да отлить пошел, а тут как налетели, как начали палить!

– Тише… – прервал его Левицкий. – Слышите? Голоса…

Мы замерли. Действительно, совсем рядом из темноты за деревьями доносился приглушенный разговор.

– Ичиген, что говорят? – шепнул я нанайцу.

Тот прислушался.

– Говорят… тихо. Говорят, убили всех… или убежали. Еще говорят… – снова зашептал Ичиген. – «Та». Это значит… «стреляй».

Значит, они рядом. Ждут, когда мы подставимся.

– Без команды не стрелять! – прошипел я. – Подождем, пока сами не покажутся.