Дмитрий Шимохин – Господин Тарановский (страница 45)
Софрон крякнул, почесав бороду. Путь был неблизкий и, прямо скажем не легкий — через тайгу, кишащую хунхузами и беглыми каторжанами.
— Туда должен был прийти заказанный мной груз, — продолжал я. — Ящики с карабинами. Патроны. Порох. Но и людишек не помешает взять.
— Найдутся люди, — уверенно кивнул Софрон, и в его глазах зажегся огонек азарта. — Многие к нам хотели, да мы не брали. А теперь — возьмем. Да и казачков захватим.
— Смотри, Чурис — времени в обрез. Через десять дней здесь будет вся тысяча монголов. Это наш единственный шанс взять армию Тэкклби в клещи и раздавить. Но если мы ударим, а сил не хватит… Умоемся кровью, а я не хочу людей в землю ложить. К этому моменту ты и твои люди должны быть здесь.
Софрон молчал секунду, взвешивая риск. Потом коротко, по-деловому кивнул.
— Возьмешь троих казаков из пластунов Елисея. Лошадей возьмете в моем лагере, там их в достатке.
— Добро, — Софрон подтянул ремень. — Тогда я пошел собираться. Не поминай лихом, Курила.
…Час спустя мы стояли у пролома в стене. Ночь была черной, хоть глаз выколи, и только ветер свистел в развалинах.
Софрон и трое его спутников, навьюченные, как мулы, растворялись в темноте. Им предстояло сначала подняться по отвесным скалам, потом найти лошадей в нашем тайном лагере, а затем гнать сотни верст через дикую тайгу, чтобы вернуться в самое пекло.
Мой взгляд провожал их, пока шорох шагов не стих окончательно.
— Ну что ж, мистер Тэкклби, — прошептал я в темноту. — Посмотрим, чьи нервы крепче.
Оставалось только ждать и готовиться.
С первым бледным лучом рассвета в Силинцзы началась лихорадочная, злая деятельность. Решение было принято, мосты сожжены, и я не собирался терять ни секунды драгоценного времени.
Первым делом — отбор.
— Мне нужны лучшие! — приказал я Левицкому и командирам. — Сто пятьдесят человек. Мне плевать, русский, китаец или монгол. Условие два: он должен попадать белке в глаз со ста шагов. И должен держаться на коне, как будто родился в седле.
Начался импровизированный смотр. На пустыре за ямэнем устроили стрельбище. Бойцы, желавшие попасть в элитный отряд, один за другим выходили на огневой рубеж. Я лично отбирал каждого, кто показывал стабильную, меткую стрельбу. Параллельно устраивали и другие испытания, гоняя кандидатов на неоседланных лошадях. К полудню костяк отряда был сформирован.
Одновременно весь город превратился в мастерскую по изготовлению арчаков.
Работа кипела. Плотники, сколачивая из досок простые деревянные рамы, ругались, торопились. Женщины и старики, сидя прямо на земле, шили грубые подушки, набивая их соломой, конским волосом — всем, что могло смягчить жесткое дерево.
«Партизаны» собрались у подножия стены, в густой тени разрушенной башни. Бойцы молча проверяли снаряжение. В общей массе темных, сосредоточенных фигур я заметил и Сафара. Он стоял чуть в стороне, а рядом с ним, почти теряясь в его тени, суетилась маленькая женщина-китаянка. Мейлин.
Она что-то тихо, тревожно говорила ему, поправляя перевязь на груди. Ее руки мелко дрожали, когда она протягивала ему флягу с водой, обернутую в тряпицу, и мешочек с сухарями. В каждом ее движении сквозила отчаянная, трогательная забота женщины, провожающей мужчину на войну.
Сафар стоял смирно, позволяя ей ухаживать за собой. Потом он осторожно, с нежностью, которая так не вязалась с его хищным обликом и черным от сажи лицом, перехватил ее руки. Что-то сказал — тихо, коротко. И коснулся губами ее лба.
Я смотрел на него и вспоминал того Сафара, после смерти его жены. С мертвыми глазами, раздавленного горем, живущего только ради одного выстрела. Человека-тень.
Сейчас передо мной стоял другой воин. Спокойный. Собранный. В его взгляде больше не было безумия, только холодная, твердая сталь. Мейлин и эта война исцелили его. Он снова хотел жить.
Но я видел и другое. В глубине его зрачков, под слоем новообретенного покоя, все еще тлели угли. Он не забыл. Он шел туда, в степь, не просто воевать. Он шел убивать тех, кто отнял у него прошлую жизнь. Его месть стала холодной, расчетливой и оттого — еще более страшной.
Сафар заметил меня. Он мягко отстранил Мейлин, шепнул ей последнее слово и шагнул ко мне.
— Готов? — спросил я.
— Всегда готов, Курила, — он коротко кивнул.
К нам подошел Левицкий. В драной черкеске, с черным лицом и винтовкой за плечами, он сейчас меньше всего походил на молодого корнета. Он изменился, стал тверже, увереннее.
— Ну что, Серж. Пора!
— Береги людей, Володя, — сказал я, крепко сжимая его ладонь. — Не геройствуй попусту. Укусил — и бежать. Ваша задача — добыть провиант и кошмарить, а не лезть в генеральное сражение.
— Понял, — усмехнулся он зубами на черном лице. — Будем жалить, как шершни.
Он повернулся к строю.
— Вперед!
Отряд беззвучно, как поток черной воды, хлынул в пролом стены. Один за другим бойцы исчезали в темноте, уходя на горную тропу. Последним, оглянувшись на застывшую у стены Мейлин, скрылся Сафар.
Через минуту шаги стихли.
Стоя у пролома, чувствуя, как на плечи наваливается свинцовая тяжесть. Самое трудное в войне командира — это ждать. Я отправил их в неизвестность, а сам остался здесь, в каменном мешке, считать минуты и гадать, сколько из них вернется назад.
Вернувшись в подвал ямэня, не мог усидеть на месте не мог. Мысленно я был там, в ночной степи, вместе с моими людьми.
Начались часы изматывающего, липкого ожидания.
Днем со стороны равнины доносились редкие, глухие выстрелы — ветер рвал звук, и понять, кто стреляет и в кого, было невозможно. Эти далекие хлопки били по нервам сильнее, чем близкая канонада. Мышляев и Тит ходили чернее тучи, отводя глаза. Каждый понимал: если отряд погибнет, город обречен.
На рассвете следующего дня, когда небо только-только посерело, дверь распахнулась. Мы завтракали, когда в подвал буквально ввалился казак из отряда Левицкого. Грязный, потный, но с глазами, горящими безумным азартом.
— Победа! — выдохнул он, срывая шапку. — Ваше высокоблагородие! Взяли! Караван взяли!
Я вскочил, опрокинув стул.
— Что взяли? Много? Наши целы?
— Обоз с провиантом! Большой, верблюдов восемьдесят! Владимир Сергеевич велел передать — люди нужны! Срочно! Помочь тащить!
Силинцзы взорвался ликованием. Весть о еде, пролетевшая по улицам быстрее пожара, подняла людей лучше любого приказа.
По моей команде десятки, сотни людей — бойцы из гарнизона, свободные от вахты, женщины, подростки, даже старики, способные стоять на ногах, — высыпали из города.
Поднявшись на гору, через которую мы устроили нашу тайную тропу, я присвистнул от удивления. Картина, открывшаяся мне, была достойная кисти баталиста.
Верблюды и тяжелые телеги остались внизу, в нашей скрытой «зеленке» у подножия. Поднять животных по отвесным кручам было невозможно. Но город хотел жить.
По всему горному склону, от самого низа до пролома в стене, выстроилась живая цепь. Гигантский муравейник. Люди, цепляясь ногами за камни, передавали тяжелые мешки из рук в руки.
— Раз-два, взяли! — доносилось снизу.
Тяжелые тюки ползли вверх, как по конвейеру. На самых крутых участках, где передавать было нельзя, мешки обвязывали веревками и тянули вверх.
Это был каторжный труд. Но никто не жаловался. Люди тащили на своих горбах жизнь.
Решив лично оценить добычу и разобраться с пленными, я подошел к нашим веревочным лестницам и спустился вниз, к подножию.
В долине, в густой тени деревьев, сбившись в кучу, стояли животные — десятки флегматичных двугорбых верблюдов и выносливых мулов. Вокруг них, под прицелом моих «драгун», на коленях сидели погонщики-китайцы. Они тряслись от страха, закрывая головы руками, ожидая неминуемой казни.
Ко мне подошел Сафар. Лицо его было серым от пыли, но довольным.
— Кто такие? — кивнул я на пленных. — Конвой был?
— Никакого конвоя, — усмехнулся Сафар, вытирая нож о штанину. — Охрана сбежала после первых выстрелов. Это не солдаты. Это обычные наемные торговцы. Везли рис и гаолян на продажу в цинский лагерь. На свой страх и риск.
Я посмотрел на трясущихся китайцев, и в голове мгновенно созрел план.
Просто ограбить их — это решение на один день. И я знал: там, где не бессильна армия, всегда пройдет осёл, груженный золотом.
— Скажи им, чтобы встали, — приказал я Хану, который спустился со мной. — Мы не воюем с торговцами. Мы им платим.
Хан перевел. Китайцы несмело подняли головы, не веря своим ушам.
Я подозвал Тита.
— Отсчитай старшему каравана пять слитков.
Тит, кряхтя, развязал пояс и вынул тускло блеснувшее золото. Глаза старшего погонщика, старого морщинистого китайца, полезли на лоб. Он ожидал сабли по шее, а получил состояние.
Нужно было закрепить успех.