Дмитрий Шимохин – Господин Тарановский (страница 31)

Затем я подошел к Изе.

— Ну, ты лучше меня знаешь, что делать. Поддерживай фанатичные настроения и смотри, чтобы мою армию не обворовывали по дороге, — усмехнулся я.

— Курила, я тебя умоляю! — всплеснул он руками. — Какой поц посмеет воровать у самого Белого Нойона? Я просто-таки прослежу, чтобы торговля шла по честным, выгодным для нас ценам!

С первыми лучами солнца огромная, многотысячная, разношерстная армия тронулась в путь. Впереди, поднимая пыль, неслась неукротимая монгольская конница. За ней, в более строгом порядке, шли угрюмые уйгуры и русские роты. И в центре этого потока, как гигантские доисторические чудовища, медленно плыли на запряженных десятками волов наши осадные пушки, а за ними — бесконечный караван верблюдов с припасами. Взревели сигнальные раковины, взметнулись бунчуки, высоко в небо поднялось знамя Чингисхана, и два войска, еще недавно бывшие единым целым, разошлись, как расходятся дороги в степи. Огромная, многотысячная орда Найдан-вана и Гурко медленно потекла на юг, в сторону Гоби. А мой отряд — полсотни всадников, двадцать отборных казаков во главе с урядником Елисеем Примаковым и тридцать монголов молодого сотника Темера — повернул на восток.

За нами, как живая, фыркающая река, двигался наш главный козырь и наша главная забота — огромный косяк из трех сотен заводных лошадей. План был прост — как можно быстрее добраться до Силиньцзы, присоединить там к войску силы Лян Фу, получить оружие, уже доставленное к Амуру, взять золото для формирования полковой казны и двинуться на соединение к Найдан-вану, в свою очередь, спешившему на соединение к восставшим в Северном Китае «факельщикам». Поэтому мы не шли, а буквально летели, постоянно меняя коней. Каждые три часа монголы, с гиканьем и свистом, врывались в табун, виртуозно работая арканами, отлавливали свежих, отдохнувших коней. Короткая, деловитая суета, и вот мы уже снова в седлах, на новой, полной сил лошади, оставляя уставших скакунов отдыхать в общем косяке. Эта беспощадная степная тактика, выжимавшая все соки и из людей, и из животных, позволяла нам пожирать пространство с немыслимой скоростью, покрывая в день до ста пятидесяти верст.

Перед нами проплывали пейзажи Северного Гоби. Первые дни мы шли по цветущей весенней степи, затем ее сменило «море камней». Бескрайняя каменистая равнина, где под цокот сотен копыт, казалось, звенела сама земля. Днем солнце припекало по-летнему, заставляя воздух дрожать и рождать на горизонте призрачные озера-миражи. Ночью же мороз возвращался, сковывая лужи льдом и заставляя кутаться в тулупы у редких костров.

У одного из таких костров, разожженного у колодца с горько-соленой водой, я сидел рядом с Ханом, глядя на россыпь незнакомых, ярких, как алмазы, звезд.

— Говорят, Улгень, великий дух, — тихо сказал он, — когда создавал землю, просеивал камни через сито. Все хорошее легло в плодородные долины. А все плохое, что осталось, он высыпал сюда, в Гоби.

— У моих предков, — ответил я, глядя в огонь, — говорили, что это — дно древнего моря. Потому и соли здесь больше, чем воды.

Он не понял, но кивнул с уважением.

На третий день ландшафт изменился. Камни уступили место потрескавшимся, гладким как стол, солончакам. А затем показались песчаные барханы. Мы обходили их стороной, но даже на расстоянии они завораживали своей мертвой красотой.

В этом царстве камня и соли, жизнь не сдавалась. Из-под копыт наших коней то и дело срывались стайки быстрых дзеренов. В вышине, распластав огромные крылья, неподвижно парили степные орлы. А по склонам редких холмов, словно брошенная кем-то горсть драгоценных камней, горели красным и желтым огнем островки диких тюльпанов — отчаянно-яркие, вызывающе красивые и живые.

Беда пришла на пятый день. Небо на юге, до этого пронзительно-синее, вдруг подернулось желтой, грязной дымкой. Хан, ехавший рядом, замер и втянул носом воздух.

— Хур-джа, — коротко и глухо бросил он. — Пыльный дьявол идет!

Его крик потонул в нарастающем гуле. Мы успели доскакать до невысокой скальной гряды и укрыться в ее тени, сбившись в кучу и спешившись. Лошади испуганно жались друг к другу, пряча морды.

И тут на нас будто бы обрушилась ревущая, воющая стена желтой мглы, мгновенно сожравшая солнце, небо и весь мир вокруг. Ветер швырял в лицо пригоршни песка и мелких камней. Дышать стало невозможно. Ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки. Мы просто стояли, вжавшись в скалы, накрыв головы чем попало, и слушали, как ревет и беснуется пустыня, пытаясь сорвать нас и унести в свое желтое небытие.

Буря утихла так же внезапно, как и началась. Мы выбирались из укрытия, отряхиваясь, кашляя и сплевывая песок, которым, казалось, было набито все внутри. Мир вернулся, но стал другим — приглушенным, серым, покрытым ровным слоем мельчайшей желтой пыли. Нескольких лошадей из косяка взбесились от бури и ускакали далеко в степи. Потери были невелики, но этот удар стихии напомнил нам, насколько мы ничтожны в этой огромной, равнодушной бескрайней земле.

Еще через два дня изнурительного, выматывающего марша характер местности снова начал меняться. Бурый и желтый цвета стали отступать. Появилось больше зеленой травы. На горизонте, ломаной синей линией, проступили первые сопки.

Я сверился с картой и компасом.

— Все, — сказал я громко, и люди, измученные дорогой, подняли на меня уставшие лица. — Мы вышли из Гоби. Впереди — отроги Хингана.

Отряд втянулся в первое ущелье Малого Хингана, и нас будто поглотила другая стихия. Вместо сухого, раскаленного воздуха пустыни легкие наполнила влажная, прохладная свежесть. Резкий, щекочущий ноздри запах полыни сменился густым, пряным ароматом прелой листвы, хвои и сырой земли. Бескрайний горизонт исчез, сменившись нависающими скалами и крутыми, лесистыми склонами. Мы вышли из океана камня и вошли в царство деревьев.

Вместо редких, колючих кустов саксаула нас обступили густые, в несколько обхватов, заросли монгольского дуба, чьи узловатые ветви сплетались над головой. Выше по склонам, пронзая небо, темнели могучие корейские кедры и остроконечные пихты. Здесь, в вечном полумраке под их кронами, царила гулкая тишина, нарушаемая лишь треском сучьев под копытами наших лошадей да журчанием невидимых ручьев.

Дороги не было. Мы шли прямо по каменистым руслам пересохших потоков, то и дело заставляя лошадей карабкаться по скользким валунам. Животные, привыкшие к ровному бегу степи, спотыкались, нервно пряли ушами, с трудом находя опору. Гнать косяк заводных лошадей в этих условиях было особенно тяжело. Монголы, непревзойденные пастухи равнин, здесь выглядели растерянными, отчаянно сбивая табун в кучу, чтобы не растерять его в густых зарослях. Еще вчера чувствовавшие себя хозяевами мира, они теперь ехали молча, напряженно вглядываясь в лесные тени. Замкнутое пространство давило на них, лишая уверенности. Зато казаки оживились: для них этот пейзаж — сопки, лес, каменистые перевалы — был почти родным, до боли похожим на их Забайкалье.

Ко мне подъехал урядник Примаков.

— Разрешите, ваше благородие, я дозор вперед вышлю? — его лицо было серьезным, но уверенным. — Места глухие, звериные. Да и на тропу бы выйти, а то так, чего доброго, до утра плутать будем.

Не видя причины отказывать, я кивнул. Несколько казаков тут же беззвучно растворились в подлеске, двигаясь с той легкой, уверенной сноровкой, какая бывает лишь у прирожденных таежников. Инициатива в отряде перешла от степняков к забайкальцам.

Мы остановились на короткий привал у горной речки с ледяной, хрустально-чистой водой. После горько-соленых колодцев Гоби эта вода казалась настоящим божественным нектаром. Люди и лошади жадно пили, фыркая и отдуваясь. Но даже здесь, на небольшой полянке, не было покоя. Чувство, что из-за каждого дерева, из-за каждого камня за тобой наблюдают, не отпускало.

На исходе второго дня лес вдруг кончился. Мы вышли из последнего, особенно темного и узкого ущелья, и перед нами словно распахнулась гигантская дверь: до самого горизонта раскинулась безбрежная, волнистая, изумрудно-зеленая равнина, залитая солнцем. Это была Маньчжурия. Плодородная, живая, дышащая силой. Мы вырвались из длинного, темного коридора и вышли в залитую светом залу.

Цель была близка.

Отряд расположился на отдых в укромной долине, едва спустившись с последних перевалов Хингана. Люди и кони, измотанные двухдневным переходом через горы, жадно пили чистую воду из ручья и валились на молодую, сочную траву. Но для меня отдых еще не начался.

Расстелив на походном сундуке карту Внутренней Монголии, я несколько минут изучал ее, сопоставляя с пройденным путем и отмечая наше текущее положение. Мы были ровно там, где я и рассчитывал — в пределах досягаемости земель нойона, с которым я заключил союз еще в прошлом году.

— Хан, ко мне, — позвал я.

Проводник, уже успевший раздобыть где-то чашку с чаем, тут же подошел. Я указал ему точку на карте.

— Узнаешь? Стойбище Уржина. Оттуда родом сотник Очир.

Хан кивнул.

— Двеа дневных перехода отсюда, нойон, если не гнать лошадей.

— Гнать! — отрезал я. — Поскачешь туда немедленно. Возьмешь с собой троих всадников Темера. Скажешь нойону Уржину, что великий князь Найдан-ван поднял истинное знамя Чингисхана и стер с лица земли цинскую крепость в Улясутае.