Дмитрий Шимохин – Господин Тарановский (страница 24)

— Взять Улясутай — и вся степь падет к твоим ногам, нойон, — холодно ответил я. — Это слишком жирный кусок для одного лишь моего отряда. Пророчество, как я слышал, говорит о союзе Белого Нойона и потомка Чингисхана не так ли? Если ты претендуешь на роль избранного наследника Тэмуджина, ты должен доказать не только мою, но и свою воинскую удачу. Твои воины пойдут на штурм первыми.

Наступила тяжелая тишина. Найдан-ван сверлил меня своим тяжелым взглядом. Я видел, как в его голове идет отчаянный расчет. Рискнуть лучшими воинами в лобовой атаке или упустить единственный шанс, который, возможно, дала ему судьба. Вопрос о каких-то доказательствах с моей стороны уже не стоял: если найдан Ван сейчас согласится, ему придется идти до конца.

Он смотрел в мои глаза, ища слабость, но видел лишь такую же холодную, непреклонную решимость.

И он сделал свой выбор.

— Мои воины готовы умереть за свободу. Они пойдут за мной, — сказал он. — Готовь своих огненных драконов, Белый Нойон. Мы идем на Улясутай.

— Прежде чем двинуть все войско, мы должны увидеть врага своими глазами, — ответил я ему. — Завтра на рассвете мы идем на разведку. Я, несколько моих офицеров и ты. Ты должен быть там, чтобы оценить все на месте.

Он протянул мне свою широкую, мозолистую руку. Я крепко пожал ее. Хватка была как у медведя. Это рукопожатие, здесь, в тусклом свете керосиновой лампы, вдали от всего мира, было началом монгольской войны.

Когда Найдан-ван и его молчаливые телохранители растворились в ночной тьме, я еще несколько минут стоял над картой. Союз был заключен, цель — определена. Теперь начиналась моя работа — превратить дерзкую авантюру в спланированную военную операцию.

Первым делом я вызвал к себе полковника Гурко. Он явился немедленно, застегнутый на все пуговицы, будто ожидал вызова.

— Иосиф Владимирович, — начал я, отрываясь от карты. — Через несколько часов я уезжаю на рекогносцировку к Улясутаю. Меня не будет сутки, может, двое. Все командование лагерем на вас.

Он молча кивнул, принимая приказ.

— И вот что главное, — я ткнул пальцем в угол палатки, где лежали чертежи ракетного станка. — За это время мастерские должны работать без остановки. Мне нужно еще как минимум пять, а лучше шесть таких же пусковых станков. Простых, хоть из необструганных бревен, но надежных. Подключайте всех плотников. И немедленно начинайте готовить весь обоз к долгому походу. Через три дня, как только мы вернемся, вся армия выступает.

Глаза полковника загорелись. Неопределенность кончилась, началась настоящая военная работа.

— Будет исполнено, ваше благородие, — четко ответил он.

Наутро, взяв заводных коней, я, Скобелев, три казака, и десяток монголов с Найдан-ваном во главе выехали на разведку. Хан сопровождал нас в качестве переводчика.

Степь расцвела. Всего две неделя отделила этот день от того, когда мы впервые пересекли границу. Но за это время степь разительно преобразилась, буквально проснувшись от зимней спячки. Унылый бурый цвет прошлогодней травы сменился нежной, робкой, но уже повсеместной зеленью. Словно невидимый художник плеснул на холст акварелью. А поверх этой зелени по всем склонам холмов были разбросаны миллионы диких тюльпанов — алые, желтые, багровые, они горели в лучах восходящего солнца, как бесчисленные драгоценные камни.

Высоко в прозрачном, холодном небе, едва различимыми точками, медленно кружили грифы, вечные стражи степи, высматривающие свою добычу. Их спокойное, неспешное парение было постоянным напоминанием о том, что в этой красоте жизнь и смерть всегда ходят рядом.

Слева от нас по ходу движения, потревоженная стуком копыт, внезапно сорвалась с места и легкими, пружинистыми прыжками унеслась прочь стайка джейранов. А на самом горизонте, куда ни кинь взгляд, текли живые, зыбкие реки — огромные, многотысячные стада сайгаков двигались к новым пастбищам.

Я смотрел на это буйство жизни с каким-то странным, отстраненным чувством. Разум отмечал красоту, но сердце оставалось холодным. Для меня вся эта проснувшаяся степь была лишь операционным пространством, полем для будущей битвы, которое предстояло пересечь. А для Найдан-вана, ехавшего рядом, это была его земля, вернувшаяся к жизни. Он ехал молча, но в его спокойном, чуть прищуренном взгляде я читал глубокое, собственническое удовлетворение. Это была та самая цветущая степь, за право владеть которой он собирался пролить кровь.

Гребень холма открылся внезапно, будто невидимый страж распахнул ворота, и перед нами, затаившими дыхание, развернулся далекий Улясутай. Крепость, сотни лет вросшая в эту землю, сама была частью пейзажа — живой, дышащей, хранящей свои тайны. Она не стояла на вершине, громоздко возвышаясь над степью, нет, — она изгибалась, сливаясь с рельефом, подобно спящему дракону, укрытому в уютном провале между холмами.

Скобелев, наш главный по части разведки, проехавший не одну сотню верст в этой степи, казалось, тоже был удивлен. Я поднял к глазам бинокль, пытаясь постичь ее масштабы. Высокая, с изломами, стена, сложенная из грубых каменных глыб у основания, выше — из чередующихся слоев сырцового кирпича, глины и светлого известняка, то взмывала вверх, почти исчезая в каменных уступах, то заполняла собой расселины между скалами, будто единое целое. Похоже, мастера, оставившие здесь свой след, работали не со стройматериалами, а с самой сутью горы. Намного лучше, чем унылые, наспех возведенные стены китайских крепостей, возводимые на малых пространствах, гордые своей самодостаточностью. Здесь же было уважение к рельефу, к каждому изгибу.

— Ее строили тибетцы… — тихо проговорил Найдан-ван, глядя на крепость так, словно видел призраки далекого прошлого. — Они знают, как заставить камень служить вере, а не власти.

Я прошелся биноклем по гребню стены, по квадратным башням, всматриваясь в каждый выступ, в каждый зубчатый карниз. Удивительно, но движения не было. Нигде. Ни единого часового, ни дымка из труб, ни сигнального крика петуха.

— Они ушли? — тихо спросил я, чувствуя, как зарождается надежда «прохилять без проблем». — Возможно, наши слухи опередили нас?

Найдан-ван только покачал головой.

— Тишина — это тоже оружие, урусский нойон. И китайцы, и маньчжуры умеют им пользоваться.

Мы начали медленный, широкий круг вокруг крепости, двигаясь по едва угадываемой в сухой траве тропе. Северный, скалистый склон, где камни и пустота создавали картину враждебности, постепенно сменился южным. Здесь черные, угрюмые гольцы уступили место более мягкому рельефу. Среди каменных осыпей появились клочки жухлой травы, языки молодой, еще бледной зелени. У самого основания стены, беспорядочной, хаотичной застройкой, лепились убогие, глинобитные фанзы, так плотно, словно эти строения пытались сбежать от суровых скал, чтобы спрятаться у стен цитадели. Загоны для скота, ряды жалких лавок, навесы — все это успокаивало привычной обыденностью, но, как и прежде, было мертвенно тихо. Все тут было похоже на китайские кварталы Урги, только без жизни. Людей вокруг крепости не было от слова «совсем», будто она была картонной декорацией.

— Что думаете, Михаил? — окликнул я Скобелева.

— Одно из двух, Владислав Антонович — задумчиво обронил он, натягивая повод лошади. — Или они укрылись в цитадели и готовы сражаться, или — покинули крепость. Но и в том и в другом случае ясно, что наши планы не являются для них секретом!

Мысленно я согласился с его оценкой. Плохая новость! Похоже, у нас в лагере здоровенная утечка информации!

Мы подъехали ближе и остановились на расстоянии ружейного выстрела, не смея надеяться на легкую победу, но готовые к ней. Ближе к воротам, словно яркий, причудливый мотылек, залетевший в эту пустыню, стояла маленькая, пестрая кумирня. Ее резные карнизы, украшенные такими же выгнутыми крышами, были похожи на нежные крылья.

Вдруг мой взгляд, блуждающий по опустевшим улочкам посада, зацепился за странное мерцание на карнизах кумирни. Словно сотни крошечных зеркалец заблестели на солнце.

А потом началось.

Сначала показался тонкий, почти невидимый шлейф дыма над крышей кумирни. Следом — слабые вспышки огня. И вдруг, почти одновременно, словно по чьему-то злому умыслу, пламя охватило несколько фанз у самой стены. И тут мы увидели сотни вооруженных китайцев: солдатня, наконец, вышла из укрытия. Они двигались методично, бросая факелы в окна, разбрасывая солому. Зачем? Отчаянная попытка не допустить, чтобы кто-то из нас мог укрыться там при штурме? Похоже на то… Китайский военачальник, защищавший укрепление, реализовал сейчас древний, средневековый рецепт обороны: сжечь предместья, чтобы не позволить врагу скрытно приблизится к крепости. Холодный, расчетливый жест, кричащий о том, что этот город не сдастся без боя…

Мы напряженно следили за происходящим. Звуки, что издавали природа и наши лошади, исчезли, будто провалились в бездну. Осталась только тишина, наполненная огнем, который, беззвучно корчась, пожирал сухие стены, проваливая крыши. В ярком солнечном свете клочья горящей бумаги, подхваченные теплыми струями воздуха, взмывали вверх, и долго, бесконечно долго парили на фоне безмятежно синего неба, как вестники грядущей битвы.

Я вновь поднял бинокль, рассматривая ворота. Прямо на воротинах китайцы старательно нарисовали грозных тигров. Их широко раскрытые пасти явно были выкрашены свежей красной краской. По обеим сторонам от ворот, на стене, неведомые художники изобразили несколько коротких, толстых пушек. Орудия были нарисованные, но они так явственно предвещали реальный огонь, что мурашки побежали по спине.