Дмитрий Шимохин – Фартовый (страница 37)

Я посмотрел на него внимательнее. Худой, дрожащий от холода, в комнате, где из еды — только чернила.

— Слушай, Костя… А чего ты здесь сидишь, раз с учебы погнали? Почему домой не едешь? У тебя же семья где-то. Мать, братья.

Костя ссутулился еще сильнее, спрятал руки в рукава пальто.

— Не могу я, Сеня. Не могу.

— Гордость не пускает?

— Стыд, — тихо ответил он, глядя в пол. — Отец умер год назад. Я старший в семье. И обещал… Клялся, что выучусь, получу диплом, стану человеком. Буду матери помогать, братьев на ноги подниму. Вся семья на меня молилась. Последние гроши мне посылали, лишь бы я учился!

Он поднял на меня влажные глаза.

— И как я вернусь? Исключенным? С клеймом бунтовщика? Без диплома, без будущего? Сказать матери: «Прости, мама, я все профукал?» Нет, Сеня. Лучше уж тут сдохнуть от чахотки или голода, чем так.

— И что ты делаешь? — спросил я, кивнув на бумаги.

— Пытаюсь восстановиться. Пишу прошения, занимаюсь самообразованием. Переписываю лекции для богатых лоботрясов за копейки… Надеюсь, что простят, восстановят…

— Не восстановят, — жестко сказал я. — Системе такие не нужны. Ты просто время теряешь и здоровье гробишь.

Костя промолчал. Он и сам это знал, просто боялся признаться.

Я почесал подбородок. Оружия нет — это плохо. Но передо мной сидел умный, грамотный человек, который пропадал зря. А я не любил, когда ресурсы пропадают.

— Вот что, студент, — сказал я деловито. — Хватит дурью маяться. Есть у меня для тебя предложение.

Костя скептически хмыкнул.

— К себе зовешь? Извини, я по карманам шарить не умею.

— Зачем по карманам? У тебя голова есть, вот ею и работай. Вот смотри, — я подался вперед, — сейчас я был в приюте. Там всем заправляет Владимир Феофилактович. Добрый он, но зашивается. С бумагами, с хозяйством. Ему помощник нужен как воздух. А детям — учитель. Грамоте учить, счету, может, по химии чего. А то растут как трава.

Костя удивленно моргнул.

— В приют? Меня?

— А что? Смотри: первое — крыша над головой. Там тепло, топят исправно. Второе: еда. Не ресторан, но каждый день. С голоду не помрешь. Третье: ты при деле. Будешь детей учить — это работа благородная, совести не противная. И главное — ты будешь рядом.

Костя замялся. На лице его отразилась борьба.

— Но… как-то это… Я же не педагог. И потом, это же богоугодное заведение, а я…

— А ты жрать хочешь? — грубо перебил я. — Или тебе гордость важнее теплых штанов? Там ты сможешь и дальше свои книги читать, времени хватит. И при деле, да и я рядом. А то бегай сюда по каждой мелочи.

— Думаешь… возьмет? — тихо спросил он. — С моим-то билетом?

— Возьмет, — уверенно сказал я. — Я поговорю с ним. Завтра же.

Костя помолчал минуту, потом решительно кивнул.

— Хорошо, Сеня. Я согласен. Хуже, чем здесь, уже не будет.

— Вот и лады. — Я встал и хлопнул его по плечу. — А еще Варя тебе привет передавала, она в приюте тоже работает, — подмигнул я ему. И костя тут же покраснел.

От студента я вышел со смешанными чувствами. Ноги сами понесли к нашему убежищу. Сарай у воды встретил меня узкой полоской света, пробивавшейся сквозь щели в досках, и тяжелым, сладковато-едким запахом. Ко мне с радостным гавканьем тут же подскочила Кукла, стала ластиться, выпрашивая какое-нибудь угощение.

Толкнул скрипучую дверь. Парни были на месте: Васян, Упырь и Спица со Шмыгой, сидя рядом, что-то выковыривали из глиняных форм.

Увидев меня, Васян расплылся в довольной улыбке, вытирая лоб грязной рукой.

— О, Сеня! Гляди!

Он подхватил с ящика тяжелый, тускло поблескивающий предмет и кинул мне. Я поймал ее на лету. Руку приятно оттянула тяжесть.

— Ну-ка… — Я сжал кулак. Свинец лег в ладонь как влитой. Пальцы плотно обхватили металл. Кулак сразу стал каменным, тяжелым.

— Добро, — кивнул я, взвешивая аргумент на ладони. — Сколько наплавили?

— Каждому по паре, и еще в запас осталось, — гордо отчитался Спица. — Форму в глине пальцем продавили, да и все. Отлили быстро!

— Молодцы.

Я хотел было похвалить их еще, но тут заметил в дальнем углу шевеление. Пригляделся. Там сидела наша мелочь Прыщ и еще трое мелких. Вид у них был — краше в гроб кладут. Сидели тихо, как мыши, только носами шмыгали.

— А это что за натюрморт? — спросил я, кивнув в угол. — Чего они там жмутся?

Кот, обернувшись, криво ухмыльнулся.

— Да пришли вот. Побитые, ревут. Я спрашиваю: «Кто обидел?» — а они молчат. Говорят: «Только Пришлому скажем».

Я подошел к углу. Прыщ поднял на меня заплаканные глаза. У него по лицу была размазана кровь вперемешку с грязью. Одежда, и без того ветхая, была порвана на груди. У второго пацана под глазом наливался огромный синяк, третий баюкал ушибленную руку. А у четвертого бровь рассечена и под глазами уже видны синяки.

— Ну? — спросил я спокойно, присаживаясь перед ними на корточки. — Чего стряслось? Кто вас так разукрасил?

Прыщ всхлипнул, увидев, что я не ругаюсь. И тут малышню прорвало: Они бросились ко мне, перебивая друг друга, хватая за рукава.

— Сень! Пришлый!!! Побили нас! В-все отобрали!

— Тише! — осадил я их. — Прыщ, говори.

Тот вытер нос рукавом, размазывая кровавые сопли еще сильнее.

— Мы на паперти стояли, у Никольского… Ну, где всегда. Там место хлебное, вечерняя служба шла, народ подавал хорошо… Полну шапку меди набрали! А тут эти пришли…

— Кто?

— Трое. Чужие! Здоровые лбы пьяные. Схватили нас, деньги вытрясли… Меня вот… — Он показал на разбитый нос. — И сказали: «Валите отсюда, щенки. Теперь мы тут стоять будем. Это наше место».

Прыщ перевел дух, его трясло от обиды.

В сарае повисла тяжелая тишина.

— Сень… — Прыщ заглянул мне в глаза с такой надеждой, что сердце сжалось. — Помоги! Они завтра с утра опять там будут, к заутрене. Сказали, если увидят нас — совсем убьют. А место-то наше! Мы его еще с лета прикормили! Пойдем с нами, а? Завтра…

Я молчал, глядя на побитых пацанов, и внутри поднималась холодная, злая волна. Быть главным — это не только командовать. Это значит быть защитой. Эти шкеты приносят в котел свои копейки, они — часть нас. Самая слабая, самая беззащитная часть. Если я сейчас промолчу, если скажу «сами разбирайтесь» грош мне цена как вожаку. Сегодня мелочь побили, завтра Васяна тронут, а послезавтра меня никто слушать не станет. Авторитет строится на том, что за своих ты глотку перегрызешь.

Сунув руку в карман, я снова сжал пальцами холодный кастет.

— Трое, говоришь? — переспросил я. — Убьют?

— Ага, — шмыгнул носом Прыщ. — Так и сказали.

— Ну что ж. — Я выпрямился и обвел взглядом своих. — Значит, завтра ранний подъем, братва. Сходим к заутрене. Помолимся, так сказать. И объясним некоторым православным людям, что обижать маленьких — плохая примета. К переломам.

Васян довольно хрустнул костяшками, примеряя новенькую свинчатку. Кот хищно улыбнулся.

— А теперь — спать! — скомандовал я. — Завтра тяжелый день.

Глава 14

Глава 14

Утро встретило нас промозглой сыростью и густым туманом, который полз с Невы, просачиваясь даже сквозь щели нашего лодочного сарая. Подъем был ранний.

— Просыпаемся, братва! — скомандовал я, пиная сапогом пустой ящик. — Заутреня ждать не будет.

Парни поднимались хмурые, зевая и ежась от холода. Но сон слетал быстро — предстоящее дело бодрило лучше ледяной воды. Васян, Кот, Упырь, Шмыга и Спица деловито рассовали по карманам новенькие, еще пахнущие костром свинчатки. Я тоже прихватил.