Дмитрий Шимохин – Фартовый (страница 10)

Сел на койке, потирая лицо. В дортуаре было пусто. За окном висела привычная питерская хмарь — низкие серые тучи. Понять по этому небу, сколько времени, было решительно невозможно. То ли полдень, то ли вечер. Но, судя по тишине в коридорах, обед уже давно миновал.

Живот снова заурчал. Потянув носом воздух, я замер. Пахло… Нет, не привычной кислой капустой и не пустой похлебкой. Пахло кашей. Настоящей, распаренной гречкой. Этот запах в приюте был сродни аромату французских духов в казарме.

Встав, я поплелся на запах. Ноги сами вынесли меня к кухне. Оттуда слышались девичьи голоса и звон посуды. Я заглянул в приоткрытую дверь. У огромной печи суетились девчонки из старших. Командовала парадом Даша. Раскрасневшаяся от жара, с закатанными рукавами линялого платья, она ловко орудовала ухватом, вытаскивая из чрева печи противень.

— Не зевай, Катька! — командовала она. — Подкладывай, пока жар не ушел.

На столе уже стояли миски, накрытые полотенцами.

— Бог в помощь, хозяюшки, — хрипло сказал я, переступая порог. Девчонки вздрогнули и обернулись. Увидев меня, притихли.

Даша выпрямилась, вытирая руки о передник. Она смутилась, опустила глаза, но тут же взяла себя в руки.

— Ой… Сеня. Арсений. Проснулся?

— Как видишь. Живот разбудил.

— Обед прошел давно. — Даша улыбнулась уголками губ, и я заметил, что, несмотря на одежду и усталость, она довольно миловидная.

— Но мы тебе оставили. Знали, что проголодаешься. Она метнулась к печи, достала глиняный горшок, укутанный в тряпье, чтоб не остыл.

— Садись, — кивнула она на лавку у стола.

Я не заставил себя упрашивать. Уселся за грубо сколоченный стол. Даша поставила передо мной глубокую миску, до краев наполненную дымящейся кашей. Сверху положила две пустышки — простые лепешки из муки и воды, испеченные тут же, на печи.

— Гречка… — вдохнул я аромат. — Царская еда.

— Ешь, — тихо сказала она, присев напротив и подперев щеку рукой. — Она с наваром.

Зачерпнув ложкой, отправил порцию каши в рот. Вкуснотища! Разваренная, мягкая крупа, в которой действительно чувствовался привкус чего-то мясного. Не само мясо, конечно, но будто кость варили или жир добавили. Это казалось пищей богов.

— Откуда роскошь такая? — спросил я с набитым ртом. — Мясом пахнет.

— Так костей мозговых прикупили немного, — пояснила Даша.

Я наворачивал кашу, чувствуя, как тепло разливается по жилам, возвращая силы. Даша тем временем налила мне в кружку какого-то варева из большого медного чайника.

— Чай? — поинтересовался я.

— Скажешь тоже, чай… — вздохнула она. — Травы это. Мята, лист брусничный, иван-чай. Пей, он полезный.

Я отхлебнул. Горячо, пахнет сеном и летом.

— Вкусно, — честно сказал я, закусывая пресной лепешкой. — У тебя, Даша, руки золотые. Из ничего пир горой устроила.

Она вспыхнула, опустила ресницы, теребя край передника.

— Спасибо, Сень.

— Мне-то за что? Это тебе спасибо. Накормила, обогрела.

Даша вдруг подняла на меня глаза. В них стояли слезы.

— Нет, Сень… Это тебе спасибо. Тебе.

Голос ее дрогнул, наполнился эмоциями, которые она, видимо, долго держала в себе.

— Ты не бросил нас. Помогаешь. Вот… — Она обвела рукой кухню, указывая на мешки в углу, на горшки. — Муку привез. Гречку. Дрова… Мы ж видели, сколько вы натаскали. И денег ты Владимиру Феофилактовичу даешь, я знаю…

— Ну, тихо, тихо. — Я отложил ложку, чувствуя себя неловко. — Чего сырость развела? Делаем, что можем.

— Ты не понимаешь, — горячо зашептала она, подавшись вперед через стол. — Раньше как было? Каждый сам за себя. А теперь… — Она шмыгнула носом. — Есть, конечно, кто ворчит. Завидуют или боятся. Говорят, что ты бандит и нас под монастырь подведешь. Но многие… многие благодарны, Сень. Просто сказать боятся. А кашу сегодня ели — так все добавки просили. И малышня сытая.

— Ладно, Даш. — Я снова взялся за ложку, скрывая смущение. — Будет вам и чай, и сахар. Дай срок.

— Верим, — просто сказала она. — Ешь давай, пока горячее. Тебе силы нужны.

И пододвинула мне еще одну пустышку.

Доев, я демонстративно, со смаком облизал деревянную ложку до блеска, словно кот, добравшийся до сметаны. Перевернул ее, посмотрел на свет — ни крупинки не осталось.

— Ну, спасибо, хозяюшки. — Я с чувством приложил руку к животу и встал из-за стола. — Уважили. В жизни такой каши не едал, честное благородное. Не каша — амброзия! Даже у губернатора на приемах, поди, так не кормят.

Девчонки зарделись, зашушукались, толкая друг друга локтями. Кто-то хихикнул в кулак, пряча смущение. Даша вообще стала пунцовой, как маков цвет, но улыбку сдержать не смогла. Понравилось им. Доброе слово и кошке приятно, а уж сиротам, которые кроме тычков ничего не видели, и подавно.

— Кушай на здоровье, Сеня, — тихо сказала она, убирая пустую миску. — Заходи еще, завсегда накормим.

— Обязательно, — подмигнул я. — Теперь меня отсюда палкой не выгонишь.

Покинув теплую, пахнущую хлебным духом кухню, я вышел в прохладный коридор. Сразу стало зябко, но настроение поднялось. Желудок был полон, в теле появилась приятная тяжесть, а в голове прояснилось. Жить можно. Первый уровень пирамиды Маслоу закрыли, пора переходить к социальным связям. Я вспомнил про обещание. Владимир Феофилактович. Наш моральный компас и по совместительству главная головная боль.

Поправив куртку и пригладив пятерней волосы, я направился к кабинету управляющего. Раньше здесь, бывало, сидел Мирон Сергеевич, и мы этот кабинет обходили за версту. Теперь же дверь была приоткрыта. Я деликатно постучал о косяк.

— Разрешите?

Владимир Феофилактович сидел за массивным дубовым столом, который казался для него слишком большим. Перед ним высилась гора бумаг. Он что-то яростно черкал, то и дело макая перо в чернильницу, и вид у него был такой, словно он пытается решить теорему Ферма, а цифры не сходятся. Услышав мой голос, вздрогнул, поднял голову и снял пенсне.

Владимир Феофилактович ничего не сказал, лишь снял пенсне посмотрел на меня. Долго, тяжело, осуждающе. В этом взгляде была не злость, а скорее глубокая печаль человека, который видит, как другой катится в пропасть, и не может подать руки.

Я решил не играть в молчанку.

— Владимир Феофилактович, — начал я с подчеркнутым уважением, слегка склонив голову. — Вы поговорить хотели. Я здесь.

Он тяжко вздохнул, потер переносицу, на которой остались красные следы от оправы.

— Хотел, Арсений… Хотел. Да только есть ли смысл?

Он встал из-за стола, прошелся к окну, за которым висела все та же серая муть.

— Я ведь все понимаю, Сеня. Не слепой. Вижу, как тебе трудно. Ты взвалил на себя ношу, которая и взрослому хребет сломает. Кормилец… — Он произнес это слово с горечью. — Но ты подумал, какой пример подаешь остальным?

Он резко обернулся ко мне.

— Они же смотрят на тебя как на идола! Привез еду… Герой! А какой ценой это добыто? Ты думаешь, они не понимают, что это не заработано честным трудом? Дети чувствуют фальшь лучше нас. Что они подумают? Что так проще? Что можно не учиться, не работать, а просто пойти и… взять?

Учитель сжал спинку стула так, что костяшки побелели.

— Что с ними будет потом, когда они выйдут за эти ворота? Пойдут громить лавки? Сядут в тюрьму? Ты об этом думал? Нужно быть аккуратнее, Арсений. Ты сейчас не просто себя губишь — ты души их калечишь.

Я слушал молча, не перебивая. В чем-то он был прав. Педагогика Макаренко в чистом виде, только Макаренко у нас нет, а есть бывший бандюган в теле подростка.

— Каждый сам свою судьбу решает, Владимир Феофилактович, — спокойно ответил я. — И сам за себя ответит. Как там в Писании? Пути Господни неисповедимы. Может, для кого-то мой пример — это шанс не сдохнуть с голоду в подворотне.

— Ох, не богохульствуй. — Он устало махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Пути Господни… Скоро зима, Сеня. Вот что страшно. Дров ты привез — спасибо. Крупа есть — поклон тебе. Да и денег подкинул. Страшно жить, не зная, будет ли завтра чем печи топить. И как оно повернется… Может, нас всех разгонят к Рождеству.

Я хмыкнул, поудобнее устраиваясь на жестком стуле.

— Разгонят — это вряд ли. Мы еще повоюем.

— Чем воевать-то? — грустно усмехнулся он. — Прошениями? Я их сотни написал. Везде отказ. Благотворительные общества нос воротят…

— Есть у меня одна идейка, Владимир Феофилактович, — вкрадчиво произнес я. — Как все устроить.

Учитель посмотрел на меня с сомнением, но и с искоркой надежды и немым вопросом.

— Никакого криминала, — твердо сказал я. — Я думаю, как найти нам попечителей. Но не абы кого, чтоб пятак бросили и забыли. А настоящих. Серьезных людей. И сделать это так, чтобы вы, Владимир Феофилактович, директором стали.

Он замер.